Мечтатели
Шрифт:
С этими словами он взял предмет в руки, бегло осмотрел его, а затем швырнул обратно на стол так, словно это был сигаретный окурок.
— Может быть, вы поделитесь с нами результатами ваших прозрений?
— Papa… — попыталась вмешаться Изабель.
— Tais–toi! {40} Итак, Мэттью?
— Не знаю, как это объяснить, сэр, — начал нервно Мэттью, — я…
— Смелее!
— Я взял в руки зажигалку Изабель просто так, от нечего делать и вертел ее в руках, забавлялся с ней. Затем я положил ее на стол, на эту самую клетчатую скатерть, и вышло так, что она легла по диагонали одной из клеток. И тут
40
Помолчи! (франц.)
Вот так. Сами видите — соответствие полное. Затем, — тут он взял со стола обеденную тарелку, покрытую узором в виде ивовых деревьев, — возьмем для примера хотя бы эту тарелку. Я уверен… да вот посмотрите, я не ошибся! Длина зажигалки совпадает с высотой вот этой маленькой пагоды здесь, а ширина… ширина совпадает с шириной ведущей к ней лестницы.
Он посмотрел на обращенные к нему лица, ждущие и возбужденные.
— Не в первый раз я замечаю эту… ну, скажем, гармонию. Довольно забавная мысль, но мне подумалось, что все в мире, не исключая этой маленькой пластмассовой зажигалки, подчиняется единому закону меры. То есть вот что я хочу сказать — каждый банальный, ничем не выдающийся предмет, каждая вещь соответствует в этом мире другой вещи, длина которой совпадает с длиной первой, или равняется ровно ее половине, или больше ее точно в два раза. Словно на земле существует — а может, и во всей Вселенной, откуда мне знать? — какая–то единая пропорция размеров и форм…
И Мэттью, смущенно умолкнув, положил зажигалку перед собой на стол.
— Вот почему я задумался, сэр. Простите меня, ради бога, что я прервал ход вашей мысли.
В наступившем молчании слышно было, как тикают часы. Поэт нахмурился. Некоторое время он изучал Мэттью пристальным взглядом, в котором, однако, больше уже не читалось пренебрежения. Он прочистил горло и обратился к Teo, который сидел слева от него и раскачивался на стуле:
— Твой друг — очень занятный молодой человек, Teo. Он гораздо интереснее, чем ты предполагаешь. Вам стоит чаще встречаться.
После этого он вновь повернулся к Мэттью:
— Мой юный друг, ваши наблюдения меня заинтриговали. Да, да, именно так. Меня поразил тот факт, что их вполне можно применить и к современному обществу. На поверхностный взгляд, оно совершенно хаотично. Но, если посмотреть на него сверху, так сказать с позиции Бога, удивишься, как все в нем взаимосвязано, как все сцеплено одно с другим.
Он махнул рукой, покрытой узором пигментных пятен, какие бывают у печеночников, куда–то в сторону Teo и Изабель.
— Мои дети полагают — как, впрочем, полагал и я, когда был в их возрасте, n'est–ce pas? — что состояние — даже и не знаю, как его назвать, — состояние бунтарского возмущения, в котором они пребывают, представляет реальную и серьезную угрозу для власть имущих. Oни думают, что все их забастовки, демонстрации и эти, как их, граффити — вы ведь так их называете? — так вот, они думают, что вся эта деятельность способна не только эпатировать общество, но и изменить его. Они отказываются понимать, что на самом деле наше общество нуждается в этих, на первый взгляд враждебных ему, возмущениях для того же, для чего монополист нуждается в конкуренте;
На некоторое время установилось молчание. Нарушило его презрительное фырканье Teo.
— Ты не согласен? — сказал поэт. — Quelle surprise! {41}
Teo медленно повернул голову в сторону отца.
— Что ты этим хочешь сказать? Что если Ланглуа уволили, то мы не должны ничего предпринимать? Что, если иммигрантов депортируют, а студентов избивают, мы должны молчать? Что мы должны воздерживаться от акций, потому что, — он сделал в воздухе жест рукой, — потому что, если смотреть на это сверху, откуда–то оттуда, из эфирных далей, все в мире взаимосвязано? Мы часть того, с чем мы боремся, а значит, если дойти до конца, то и бороться не стоит?
41
Какой сюрприз! (франц.)
— Я всего–то лишь утверждаю, что на вещи следу смотреть трезво.
— Значит, по–твоему, все кругом заблуждаются? Во Франции, в Италии, в Германии, в Америке?
— Послушай, Teo, — устало сказал поэт. — Прежде чем браться за переделку мира, ты должен понять, что ты сам — его часть. Ты не можешь выйти за его пределы и посмотреть со стороны.
— Зато ты у нас можешь. Не ты ли отказался подписать воззвание против войны во Вьетнаме?
— Поэты не подписывают воззваний. Поэты занимаются поэзией.
— «Воззвание — это тоже поэзия».
— Да, Teo, но и поэзия — это тоже воззвание. Спасибо за напоминание, но я еще не совсем выжил из ума. Я свои стихи пока еще помню.
— Помнишь ли? — гневно вскричал Тео. — Ты написал эти строчки, а теперь отрекаешься от того, что в них сказано.
Какое–то время поэт, безмолвно покачивая головой, рассматривал своего сына. Затем он спросил, не обращаясь ни к кому в частности:
— Сколько сейчас времени?
Мэттью, который благодаря привычке не носить часов научился чувствовать время так же топко, как слепые чувствуют звуки и запахи, ответил не задумываясь:
— Двадцать пять минут десятого.
Когда посмотрели на часы, увидели, что было двадцать две минуты десятого.
— Боже мой, — томно протянул поэт, обращаясь к жене. — Нам с тобою пора идти. Мне нужно ответить на письма. Ах, эти письма! — К поэту на миг вернулась прежняя раздражительность. — Они висят на мне, словно неоплаченные счета! А вы можете болтать тут сколько захотите.
Да, и пригласите Мэттью переночевать у нас, — сказал он, обращаясь к Тео. — Этот отель, должно быть, жуткое место.
Oн встал, и Мэттью вдруг почувствовал, что в молодости, очевидно, поэт был весьма хорош собой. Но теперь походка у него стала такой, что глаза невольно искали на спине место, откуда должен торчать ключ, которым заводится сей механизм.
Если взирать на скатерть, о которой шла речь, откуда–то сверху, из эфирных далей, то она походила более всего на шахматную доску, на которой судьба передвигала пешки, выстраивала линии атаки, укрепляла оборону. Однако судьба для своих маневров не нуждается в чередовании черных и белых клеточек: полем ее действий может оказаться и пустыня, и океан. Шахматная сетка в данном случае — не более чем прихоть обстоятельств, которую могут оценить только знатоки.