Медиум
Шрифт:
Это был просчет в её безукоризненном плане-блицкриге: с «секъюрити» она справилась в считанные секунды, возможное сопротивление «объектов» в расчет вообще не принималось… Все должно было давно закончиться – если бы не этот человек. Ему доставалось – ох как доставалось! Но он был мастером высочайшего уровня, что никак не вязалось с его внешностью.
Он ей знаком… Она знает его – надо только сделать усилие и вспомнить тепло мягких рук. – Ее удар пришелся в пустоту, она на мгновение открылась и стала беззащитной… Он мог убить её десять раз, но будто сдерживал
Голос… Он все время кричал ей что-то, уговаривал, увещевал, но она не понимала, лишь чувствовала, как к ней возвращается нечто очень важное, но давно забытое, чего она лишилась тысячу лет назад – когда бородатый Черный мат благосклонно кивнул головой и сказал:
– Неплохо… Особенно фокус с голубем – это даже талантливо. А почему же ты не стреляла?
– Я стреляла.
– Я не видел стрелу.
– Она рядом с вашим виском, мой господин.
Она могла бы засадить стрелу из духовой трубки точно ему в переносицу, мелькнуло на секунду такое искушение… Но приказ, живший в глубине мозга, в очередной раз пересилил.
«Аленушка. Этот человек назвал меня Аленушкой. Кто-то уже называл меня так. Не Жрец, не Юнгтун Шераб. Кто-то очень близкий…» И она явственно увидела это лицо – картину из прошлого: оно удалялось – поезд тронулся, унося её в другой мир, как на другую планету, а этот человек стоял на перроне и долго-долго смотрел ему вслед…
И в этот момент Олег Германович, сидевший в углу, за кадушкой с пальмой, вдруг отчаянно взвизгнул и стремглав рванул через весь вестибюль к выходу. Аленка мгновенно среагировала, оставив своего противника и бросаясь наперерез Воронову.
Она бы достала его – несмотря на то что человек в круглых очках вцепился в неё сзади (очки, впрочем, уже были разбиты вдребезги и валялись на полу, левую половину лица заливала кровь).
– Стреля-ай! – заорал Воронов, по-заячьи прыгая к дверям.
Охранник тем временем, оказывается, дотянулся-таки до пистолета. Аленка обернулась и посмотрела на него. В его глазах не было страха (все-таки он был крепким профессионалом), лишь холодная решимость. И она не успевала, несмотря на всю свою выучку, ни выбить оружие, ни уйти с линии выстрела…
Ей показалось, что она видит пулю, громадную, словно торпеда, вылетающую из канала ствола. Яркую, на весь мир, вспышку, за которой последует боль, темнота и небытие…
Но кто-то («А-ле-нуш-ка-а!») оказался быстрее пули. Игорь Иванович принял тупой удар почти с благодарностью. Выстрел отбросил его назад, Аленка едва успела подставить руки и подхватить вмиг обмякшее тело отца. Сознание угасало стремительно, словно сходила с крутых горных склонов лавина. Он ожидал боли, разрывающей плоть, раскаленного жала… Но ощущал только несильное приятное тепло и подумал: хорошо. И улыбнулся.
Она была испачкана кровью, но эта кровь была не её.
– Папка, – прошептала Аленка со слезами, возвращаясь в этот мир – будто темная грязная пелена падала с глаз. «Я спала, – подумала она. – Спала и видела сон…
Алла Федоровна ещё издали увидела у дверей гостиницы целый сонм
На ступенях гостиницы Алле преградил дорогу широкогрудый мужчина с автоматом-коротышкой у бедра.
– Туда сейчас нельзя.
– Нет, мне… мне можно, – пролепетала она и робко дотронулась до рукава спецназовца. – То есть нужно. У меня там муж. И дочь.
– Потерпите немного.
Она покачала годовой.
– Не могу.
И твердо прошла мимо него. Видимо, в её облике было что-то такое, из-за чего никто даже не попытался её остановить. Там, в вестибюле, находились те, кто был ей дорог – дороже самой жизни. Аленка и Игорь. Ее Игорь. Мужчина, лучше которого не было и не могло быть.
Колесникову показалось, что кто-то осторожно целует его в губы. «Я весь в крови, – захотелось сказать ему. – Испачкаешься…»
А потом его понесли куда-то – он словно плыл в пространстве, окруженный слабыми непонятными звуками, похожими на электронный писк в эфире. Алла бежала рядом с носилками – босая (туфли на высоком нелепом каблуке она скинула, чтобы не мешали), с черными потеками туши на щеках. Она не замечала их и даже не пыталась смахнуть.
– Игоречек… Родной мой, – исступленно шептала она, точно молилась кому-то неведомому. – Только живи… О Боже, какая же я дура! Дура, дура!
Аленка бежала следом вместе с верным рыцарем Валеркой, и твердила:
– Мам, ну не надо! Все будет хорошо, папка выздоровеет. Ну когда я тебе врала?
Дверцы «Скорой помощи» распахнулись. Пожилой врач с решительным лицом выглянул наружу.
– Вы с ним?
– Да! – в один голос закричали все трое, испугавшись, что их сейчас не возьмут.
– Тогда живее!
…Это был длинный тоннель, в конце которого, ещё очень-очень далеко, горел теплый яркий свет. Он тянул к нему руки и видел на кончиках пальцев крошечные искорки, будто капли, падающие со звезд.
Ему было хорошо и спокойно, словно в детстве, когда он забирался под одеяло и устраивал подобие берлоги из больших мягких подушек. Сначала в «берлоге» было очень уютно, но вскоре становилось душно и жарко, однако он терпел, затаив дыхание, и только когда терпение кончалось, спешил высунуть нос наружу.
– Батюшки! – вроде бы удивлялась мама. – Ты здесь? А я-то думала, укатился мой колобок – то ли к зайцу, то ли к лисичке. Хотела уж новый испечь.
– Э! – возмущался Игорь. – Надо было сначала старый поискать, а ты сразу новый…