Медный всадник
Шрифт:
Вадим обнял ее за плечи. Так они стояли и смотрели на фотографию на памятнике – лицо в выпуклом старомодном овале. Сергей Красин.
– Мы бы все равно не смогли навсегда остаться вместе, – сказала она.
– Почему? – искренне удивился Домовой.
Удивился вдвойне – не так давно он думал точно так же про них с Наташей, но ему всегда казалось, что Киса и Красин друг другу подходят просто идеально.
– Все потому же! – усмехнулась она грустно. – Детей нет и быть не может в принципе. Нет, он говорил, что это все неважно, что можно взять из детского дома, но я-то
И поникла головой.
Потом пошли обратно. Вид многочисленных крестов и надгробий, теснившихся по сторонам от узкой дороги, действовал на обоих угнетающе. К тому же на обратном пути они решили сократить дорогу и попали на детский участок. Фотографии на могилах здесь были иногда странно большими. Словно кричали эти детские лица о преждевременно исчезнувшей жизни. Киса озиралась с мрачным видом.
– Знаешь, когда я умру, – сказала она вдруг, – я хочу, чтобы мой прах развеяли по ветру. Раз, и нету Кисы, только пыль одна! Dust in the wind!
– Это как-то неправильно, – сказал Вадим.
– А что тогда правильно?! – резко спросила она. – Вот это правильно?!
И показала на детские могилы.
Вадим промолчал. Что он мог сказать? Что на все воля божья? Слабое утешение.
– Прости! – она схватила его за локоть. – Я так рада, что ты пришел! Только давай уйдем отсюда поскорее, а то у меня в глазах уже темнеет от могил. Я и не думала, что это кладбище такое большое!
И они ускорили шаг.
Прошло три дня, и Киса позвонила сама. Жаловалась на одиночество. После этих похорон она неожиданно оказалась в изоляции. Люди словно избегали ее, вероятно, как и Вадим, думали, что ей следует побыть одной, что она устала от соболезнований… А ей нужно было совсем другое. Так было тоскливо в одиночестве, что хотелось на стенку лезть. Иволгин представил, как она сидит в своей пустой квартире, смотрит на Сережину фотографию и, может быть – плачет.
– Я к тебе приеду, – сказал он. – Прямо сейчас. Только соберусь.
Он посмотрел на часы. Был вечер пятницы, он был свободен. Если не он, то кто?! Если не сейчас, то когда?
За спиной немым призраком встала мать, глаза Гертруды Яковлевны были печальны. Она поняла, что сын отправляется на свидание, и дело не в том, что он надел лучшее из имевшегося в его гардеробе – почти все, кстати, было куплено под ее нажимом к приезду Наташи.
– Ну что такое, мама? – Вадим поймал ее взгляд в зеркале и обернулся. – Что-нибудь случилось?
– Могу я хотя бы узнать, кто она такая?!
– Очень хорошая девушка! – сказал Вадим спокойно.
В конце концов она не сможет ему помешать. Он это знал. И она это знала тоже. Поэтому стояла, смотрела на него, держа руки перед собой, и словно собиралась молиться.
– Мама! – Вадим подошел и чмокнул ее в щеку.
– Я ничего не понимаю! – Гертруда Яковлевна не любила «сантиментов» и шуток, когда речь шла о серьезных вещах. – Я думала, ты принципиально не хочешь ни с кем связывать свою жизнь. Это я могла бы понять, хотя и не одобряю! Но если тебе нужна женщина, а тебе она нужна, то почему было не отвоевать Наташу? Ты ведь ее любишь, признайся! Я слишком
Она пошла за ним к двери и говорила, говорила, быстро, стараясь, пока это возможно, остановить его.
– Нет, не люблю, – сказал Вадим сердито. – И почему ты думаешь, что знаешь это лучше меня?!
– Я не сомневалась, что все этим и закончится! – она не ответила на его вопрос… – Твое затворничество! Так всегда и бывает с теми, кто отказывается от личной жизни. Рано или поздно они бросаются на первого попавшегося человека…
– Давай будем считать, что я этого не слышал! – сказал Вадим.
Он внезапно понял, что все, что может ему сказать сейчас мать, не имеет ни малейшего значения.
– Киса не первый попавшийся человек, – добавил он все же. – Я давно ее знаю.
– Киса! – фыркнула мать. – Почему же тогда я ее не знаю?!
«Потому что, мама, ты вообще очень мало знаешь о моей жизни, и это совершенно нормально», – мог бы сказать Иволгин, но не сказал. Он решил подождать, когда мать успокоится. Потом он их непременно познакомит, и она все со временем поймет и смирится. Он очень на это надеялся.
Домовой вышел, вдохнул морозный воздух улицы. Сердце кольнула жалость – он хорошо представлял себе, какой удар нанес матери.
– Первый блин комом! – сказала она, когда Наташа уехала. Она, очевидно, надеялась, что уж второй-то блин получится таким, каким надо. Наташа обмолвилась о проекте Курбатова, и Гертруда Яковлевна теперь жила в ожидании повторного визита невестки.
Вадим не сомневался, что даже приведи он в дом королеву красоты с двумя университетскими дипломами – мама все равно будет недовольна.
Он объяснил ситуацию Кисе, которая поинтересовалась, отчего это он так наморщил лоб, словно решает невесть какую сложную задачу. Вместе посмеялись над честолюбивыми планами Гертруды Яковлевны.
Киса была в какой-то смешной рыжей шубке, которая делала ее похожей на лису. Вадим ей так и сказал:
– Ты теперь не Киса, ты теперь лиса Алиса!
Киса взяла его под руку.
– Пошли, Базилио, найдем какого-нибудь Буратинку, которого можно кинуть на пять золотых.
– Ах, что за слог! – возмутился он. – Неужели ты думаешь, что я, как кавалер, не захватил с собой немного наличности?!
– Лучше просто погуляем, – сказала она. – Я как-то устала от людей.
Киса курила «Винстон», жаловалась на то, что никак не может отвыкнуть от этой марки, пора переходить на что-нибудь более демократичное. Вадим нарочно привел ее в тот самый магазинчик с кальянами и трубками, чтобы купить «Винстон». Кое-что у него было отложено на черный день, а поскольку Верочка была далеко, можно было и на себя потратиться немного.
– Мерси, мерси!
Потом все-таки зашли в блинную, где Вадим недавно повстречался с Сагировым. Киса, несмотря на приличные красинские доходы, сохранила неприхотливый вкус и, глядя на нее сейчас, Вадим вспоминал давние деньки, когда они вот так же с Марковым, Сагировым и Красиным забегали в какое-нибудь кафе, и Марков, который сорил своими нетрудовыми, как он сам выражался, дискотечными доходами, угощал всех.