Медведь

Ануфриева Мария

Приехали родственники. Замерли в коридоре. Долго-долго-долго. Когда настало время выхода врачей, я встала в конец очереди: больше нет сил, когда слова, предназначенные только тебе, слышат все вокруг, а в спину уже настойчиво дышит следующий, такой же, как ты, перепуганный и потерянный человек.

Перед нами стояли мужчина и женщина. Очередной, не виденный мною раньше врач, очень высокий, рассказывал им о вполне удовлетворительном состоянии их родственника. Они спросили, можно ли пройти к нему. Он ответил отказом и немного нервно объяснил:

– У

меня в палате человек умирает, вокруг него медсестры бегают.

Мы стояли последними, и других вариантов не было.

На всякий случай я переспросила:

– Это наш?

Врач замялся, зачем-то сверился с картой истории болезни. Хотя все и так было понятно: я – последняя в очереди, карта – последняя в его руках.

– Я пущу попрощаться с ним только одного из вас, на четыре минуты. Выбирайте, кто это будет, – сказал он.

Мы отошли в сторону.

Стояли и выбирали.

Выбирали.

Выбирали.

Выбирали, кто из нас последний увидит его живым. Кто сможет проститься с ним – мужем, сыном, братом.

Четыре минуты.

Только один человек.

Почему?

Выбор пал на меня.

Врач переспросил, кем я ему прихожусь, и повел за собой.

Когда мы шли по коридору реанимации, кислый запах перехватывал дыхание, врач слегка хлюпал носом и жалобно объяснял:

– Вы, наверное, не знаете. Он в мою смену поступил, я его и принимал. Он с самого начала был крайне тяжелый… Поймите, я уже ничего не могу сделать. Это конец.

Вчера мне повезло с врачом – восточной красавицей, а сегодня – с ним. Было видно, что ему хоть немножко не все равно, а значит, и в текучке большой больницы можно найти место чувствам.

Он был ровесником Медведя и, видя фотографии и иконы возле его кровати, наверное, тоже понимал, как обидно и глупо умирать в тридцать лет. Глупо, как же глупо!

Перед входом в палату он так же жалобно спросил:

– Вы не упадете? Вас поддержать?

Падать я не собиралась, потому что еще несколько минут назад перестала быть собой.

Внутри все окаменело, даже та самая дальняя, самая тайная полость, в которой бились невидимые крылья. Окаменело – и даже душа не трепетала. Молчала. Словно тоже окаменела. Словно умерла вперед Медведя.

Напрасно врач беспокоился. В случае необходимости у меня еще оставались силы поддержать и его. Когда человек становится каменным, он крепко стоит на ногах, на него даже можно опереться.

Возле кровати у окна врач помедлил, с опаской посмотрел на меня и сказал еще более упавшим голосом:

– Видите, он совсем плохо выглядит.

Выглядел Медведь точно так же, как в мой последний визит – ночью перед операцией, когда был крещен: восковой, отекший, прохладный, кисло пахнувший, мой и не мой одновременно.

Неужели они больше ничего не могут сделать? Неужели там, под бинтами, ничего, совсем ничего не осталось?

Я с ним прощалась. Я словно видела себя со стороны. Не знала, что надо делать. Как прощаться с умирающим человеком? Как мне прощаться с Медведем?

Вспомнила,

как мы расставались на перроне перед отправлением ночного поезда. Так буднично, скучно, так слепо. Жизнь была цветной, а мы не знали об этом. Но потом он спустился с подножки и поцеловал меня. В последний раз. Вот это и было настоящее прощание. А сейчас… даже не знаю, как это назвать. Что я должна сказать? Что сделать?

Я взглянула в окно: серое небо, серое Купчино, серый снег. Положительная динамика отсутствует. А может, схватить и встряхнуть его как следует, чтобы он очнулся?! До этого я так хорошо вела себя в реанимации, что никто от меня этого не ожидал. Вот и медсестра на посту слева от входа не смотрит.

Я наклонилась над ним, разглядывая лицо, но вошел высокий врач и стал поодаль. Конечно, я и без него ничего не сделала бы. Потому что Медведь еще был жив. Потому что я верила, что он выживет. Прощаясь с ним, я верила в то, что он не умрет.

Он был не мертв. Дверь в жизнь была уже почти закрыта, но все еще оставалась узкая щелка, через которую могло просочиться чудо, если чудеса существуют на свете.

Я проверила, на месте ли прибор, поддерживающий биополе человека и не дающий душе покинуть тело. На месте.

Хотела вернуть ему обручальное кольцо, но не смогла надеть его на отекший палец.

Я глядела на него, всматривалась, запоминала.

В эти минуты я отчетливо поняла, что в самой смерти нет ничего страшного, если она неосознанна. Страшно умирать долго и мучительно, находясь в сознании и не зная, когда закончатся страдания. Страшно оставлять родных и близких, зная, как они будут мучиться. Страшны переживания и горе.

Сама смерть, переход из одного биологического состояния в другое – очень технична. Я видела смерть совсем близко и поняла, что у нее нет своего лица. Есть кислый запах, заострившийся нос, тени под глазами. Есть тысячи, миллионы таких лиц. Придет время, таким будет и мое лицо. Будет ли кто-то так же хотеть отнять меня у смерти, как я хотела отнять Медведя?

У смерти нет лица – есть лик, сложенный из лиц людей, живших, живущих и еще не родившихся.

У смерти нет лица – есть лик, сложенный из кривых улыбающихся личиков, которые заменяют слова, когда нечего сказать. Эти виртуальные колобки-личики – смайлики – как пираньи, могут сожрать тебя в реальности, если ты дашь слабину, пойдешь у них на поводу и сам впустишь их в свою жизнь. Это бессмыслица, возведенная в абсолют. Это лик смерти.

Эти смайлики сожрали и меня. Нас с ним. Я стояла возле кровати и не знала, что сказать Медведю в последний раз. То, что надо, – он и так знает, ведь я все время разговаривала с ним.

Наверное, перед ликом смерти надо говорить о высоком. Но высокие слова не шли мне в голову. Может, потому, что приближавшаяся к Медведю смерть была такой нелепой.

Оглядываясь на окно, я все искала за ним вдохновения для высоких слов. И не находила.

Серое небо, серый город, серый снег – не могли мне его дать.