Медвежатник
Шрифт:
— Павлова, — подсказал Савелий Родионов.
— Вот-вот, Павлова.
— Господин генерал, — подскочил к Аристову Ксенофонтов.
— Ну что у вас там еще? — попытался выразить Аристов неудовольствие, надув и без того пухловатые губы. — Говори!
— Позвольте сказать вам наедине, — извиняющимся тоном проговорил пристав, — дело очень деликатного свойства.
Григорий Васильевич сконфуженно улыбнулся:
— И здесь служба, понимаете ли. Ну никак от нее не спрячешься. Прошу прощения, господа, — и, откланявшись, отошел на несколько шагов в сторону.
— Пойдем, дорогая,
— Я рассказал все, как есть, ваше сиятельство, — взволнованно оправдывался Ксенофонтов. — Как только мне сообщили об ограблении, так я сразу к вам.
— Когда оно произошло?
— Каких-то двадцать-тридцать минут назад.
Аристов едва сдерживал все нарастающее бешенство:
— Что же делали в это время городовые?
— К ним подбежал какой-то молодчик и сказал, что на соседней улице происходит ограбление. Вот они туда и побежали!
— Болваны! Уволить обоих! И пускай катятся к себе в деревню. Банкир еще не знает?
— Нет, ваше сиятельство.
— Боже мой, как мне оправдаться перед князьями Юсуповыми, — взялся за голову генерал.
Аристов посмотрел в сторону удаляющегося Родионова. Взгляды их встретились, и Савелий в знак приветствия слегка приподнял руку.
— Пристав, вот что… спроси у филера, что остался у входа. Выходил ли кто-нибудь из зала во время спектакля?
— Слушаюсь, — с готовностью произнес Ксенофонтов.
— Хотя постойте… о чем это я. Этого просто не может быть. Ладно, ступайте, я сам во всем разберусь. И дайте мне наконец досмотреть спектакль, — едва ли не выкрикнул генерал. — Я люблю балет!
Подхватив свою очаровательную подругу под руку, он быстрой походкой направился в зал.
Глава 41
— Ну и наделал ты шума, Савелий, — пожурил воспитанника старый Парамон. — Сейчас все только и говорят о злоумышленнике, умыкнувшем алмаз. Очень боюсь, как бы до тебя не добрались. Может, в Париж бы съехал, деньжищ у тебя предостаточно. Пожил бы там всласть со своей девочкой. Кажется, ее Елизаветой зовут? — наивно поинтересовался старик.
Савелий только ухмыльнулся. Старик, смеясь, запрыгнул на своего любимого конька — любил поиграть в простака. Но за наивным вопросом стояло нечто большее. Парамон давал понять, что знает о своем воспитаннике почти все и, где бы он ни находился, за ним всегда наблюдает пара любящих и заинтересованных в его успехе глаз.
— Елизавета, — подтвердил Савелий. — Нет, Парамон, Париж не для меня. Ты же сам знаешь, без дела я могу зарасти жирком, а лишние килограммы никогда не идут на пользу волку. Он становится малоподвижным и теряет хватку, а подобного преимущества я бы лишаться не хотел.
— Так-то оно так, Савелий. Только мне мое сердце подсказывает, что фараоны что-то почувствовали. Не далее как вчерашним вечером нагрянули к Исаку в лавку. А ведь ты знаешь, кроме своих глиняных горшков, старый еврей приторговывал нашими камешками. С исправником он всегда жил в мире, за что и платил ему немало.
— Что они обнаружили?
— Слава те господи, чистенький он был. Скинул весь товар накануне, а так бы каторги не избежать.
— Невеселая история, — согласился Савелий.
— Это еще не все, Савушка, — понизил голос Парамон. — Елисеича-то нашего знаешь?
— Так, — угрюмо протянул Савелий, догадавшись, что старик заговорил о главном. — Кто же его не знает?
Исправник Антон Сухоруко, или просто Елисеич, уже более пятнадцати лет служил на Хитровом рынке. Его знали все, от мала до велика. Даже громилы, с ненавистью относившиеся ко всякой власти, ломали перед городовым шапки, словно крепостные крестьяне перед добрым барином. От Парамона он имел солидное жалованье и в благодарность закрывал глаза на некоторые грешки его воспитанников. А иногда, за отдельную плату, предупреждал о готовящейся облаве. Его дом, двухэтажный особняк, набитый подношениями, стоял на самой окраине Хитровки. Среди громил ходили легенды о неслыханных сокровищах исправника. Но никто из них даже в самом скверном сне не отважился бы выпотрошить содержимое его шкафов. Грабить полицейского считалось такой же дурной приметой, как залезать с воровским промыслом в Божью обитель. От этого всегда жди одних неприятностей. И, зная об этом, Елисеич никогда не затворял дверей, да и вообще не имел замков.
Именно такой человек, каким был Елисеич, и мог служить городовым на Хитровке. Сам себе на уме, с лукавинкой в глазах. Он всегда находил общий язык с самыми неугомонными обитателями рынка. К кому подходил с ласковым словом, кого бранил матерно, а кого и вовсе стращал каторгой. Неповоротливый, как медведь, и такой же могучий, он внушал уважение всякому, кто видел его хотя бы однажды. На Хитровке частенько любили вспоминать случай, когда он один расшвырял толпу из пятнадцати громил, покалечив при этом добрую половину.
— Мне Елисеич по секрету сказал, что среди бродяг есть люди господина Аристова. Сам понимаешь, кому, как не бродягам, обо всем знать. Сядут на углу копеечку собирать да следят за всеми, кто мимо шастает. Мы тут покумекали малость да придушили на всякий случай троих. — Парамон Миронович закатил глаза к небу, а затем размашисто перекрестился. — Один из них все около моего дома терся… Авось не безвинные души сгинули.
— Суров ты на расправу, Парамон, — грустно укорил Родионов.
Парамон печально вздохнул и признался:
— Есть грех. Суров. А только что поделаешь, Савельюшка, жизнь, она такая скверная. Не житье, а паскудство всюду одно. И это еще не все, Савельюшка. Знаешь катран за Хитровкой, что мастеровой Кваша держит?
— Еще бы не знать, — весело хмыкнул Савелий. — Публика там собирается отменная. Сам не раз бывал. Приходят даже промышленники, что до азарта жадные.
— Вот то-то и оно! Накрыла их полиция на прошлой неделе. Квашу этапом в Сибирь обещали отправить, а сейчас он в Бутырском замке сидит. В катране был фабрикант Савинов…