Медвежатник

Сухов Евгений Евгеньевич

На ошалевшего от счастья господина оглядывались прохожие и, погасив улыбки, торопились по своим делам. Победа была приятной.

* * *

— Уважаемый Матвей Терентьевич, не нужно горячиться, вы уже доказали нам, что в своем деле вы первый, и мы не собираемся ни к кому обращаться, — примирительно произнес Павел Сергеевич Арсеньев, взглянув на рассерженного Точилина. — И даже более того, мы просто умоляем вас, чтобы вы снова взялись за работу. Ваш гонорар теперь будет вдвое выше прежнего.

Матвей Терентьевич продолжал сердиться и недовольно ковырял серебряной вилкой

севрюгу. За его спиной стояли двое официантов, один держал на подносе графин со «Смирновкой», другой — с полотенцем через плечо, слегка наклонившись, дожидался возможного распоряжения. Ардальон Акимович Ермилов наказал не отходить от гостей весь вечер, и каждый из них добросовестно выполнял распоряжение хозяина. По их единодушному мнению, Точилин никак не вписывался в богатую обстановку «Эрмитажа». И от остальных клиентов отличался не только дурными манерами, но и чудными заказами. Первое, что пожелал Точилин, перешагнув дорогущий ресторан, так это горохового киселя, чем вызвал невольные улыбки у всех присутствующих. Только официант понимающе кивнул, выслушав заказ с каменным лицом. Всем своим видом он давал понять, что подобное желание для него не в диковинку, хотя последний раз такой заказ он получил лет десять назад, когда только начинал постигать премудрости своего ремесла. Соответствующее меню встречается только в трактирах, переполненных извозчиками, не избалованными господскими разносолами.

Для уха официанта услышать дорогой заказ так же приятно, как для музыканта сыграть сложнейшую партию с первого раза, не взяв при этом ни одной фальшивой ноты. Почти песней звучит фраза: «Мне, любезный, трехлетнюю белугу и чтобы подливка была непременно заправлена на рейнском вине» или: «Приготовь мне, пожалуйста, голубчик, медвежью печень да замочи ее предварительно в кагоре». С одного слова можно распознать настоящего гурмана, а в этом случае совершенно точно можно сказать, что Матвей Терентьевич дальше своего огорода не выходил. И остается только гадать, чем обворожил старый плут хозяина «Эрмитажа», если он повелел обслуживать его самым опытным официантам.

Оба молодца, с карандашиками в руках, смотрели на Точилина с трудно скрываемым интересом. Кто был их клиент, для них оставалось совершеннейшей загадкой. Но по тому, что вокруг него вертелись московские банкиры, можно было предположить, что они имеют честь обслуживать самого министра финансов.

Наконец Точилин отставил в сторону недооцененную севрюгу, всем своим видом демонстрируя, что подобные кулинарные изыски не для его утонченной утробы, и, угрюмо глянув на официанта, согнувшегося в полупоклоне, произнес:

— Ты, милок, мог бы мне услужить?

— К вашим услугам, сударь-с, — с готовностью проговорил официант, молодой мужчина лет тридцати с прямым пробором.

— Ты бы мне налил в тарелочку морковного сока. А то страсть как пить охота.

— Сделаем, — быстро откликнулся официант, сохранив на лице полнейшую серьезность.

Первый заказ был труден. В «Эрмитаже» горохового киселя отродясь не водилось, а потому пришлось упросить ресторанного кучера — большого любителя подобного варева — дать в долг пару пачек лущеного гороха. В этот раз задача тоже была не из простых: к заказу следовало подключить с пяток поваров, которые в течение нескольких минут из четырех фунтов

моркови должны выжать сок.

— А может быть, «Смирновочки»? — предложил другой официант, торжественно застывший по правую руку.

— Дело, — мгновенно подобрел Точилин и, взяв двумя пальцами махонькую граненую стопочку, очень умело опрокинул ее в рот. — Хороша! — одобрительно крякнул часовщик. — И холодна!

Компанию Матвею Точилину, кроме Арсеньева, составляли еще два банкира: Некрасов, аппетитно уплетавший заячьи потроха, и Лесснер, за все время беседы проговоривший едва ли пару фраз. Судя по их довольным физиономиям, они радовались аппетиту Точилина и едва ли не собственноручно готовились подкладывать ему в тарелочку горохового киселя.

— По правде говоря, я занят, — словно в раздумье, произнес Точилин.

— Мы увеличим ваш гонорар в два раза, — отложил вилку в сторону Некрасов.

— Хм, — довольно крякнул Точилин.

Старик умело скрывал разгоревшийся азарт. Он готов был работать за идею, но если к этому предлагали еще и некоторые деньги, то отказываться было грех. Он чувствовал в медвежатнике достойного противника, и ему непременно хотелось победить. Где-то он даже был рад представившемуся поединку. Если война — двигатель прогресса, то умный противник позволяет вскрыть собственные ресурсы, о которых даже не подозреваешь.

— Цена подходящая. Только что же вы, Георг Рудольфович, шифр-то им сказали?

— Вас бы туда, милок, — усмехнулся невесело Лесснер. — Со стороны мы все рассуждать мастера. Слава богу, живой, и ладно. И хочу вам сказать, что это очень приятное чувство. Например, могу не только шевелить руками и ногами, но еще вести с вами душеспасительные беседы.

Сидящие за столом невольно улыбнулись — Лесснер был известен своим сарказмом.

— В первую очередь нас интересуют сроки, — произнес Некрасов, стараясь поймать взгляд Точилина.

Но часовщик ни на кого не смотрел, казалось, что все его мысли были заняты морковным соком.

— Непростое это дело. Здесь сначала покумекать нужно, — рассудительно протянул Точилин. — Это вам, господа, не картишками перебрасываться.

— Чтобы в картишки играть, тоже нужно соображение иметь, — неожиданно оскорбился Некрасов. Он едва посмотрел на официанта, и тот отреагировал мгновенно, плеснув в пустую рюмку ледяной «Смирновки». — Вот так вот, братец, — и аккуратно залил в рот водку, закусив ее балычком.

— Дайте мне, господа, месяц. Думаю, что за это время я чего-нибудь придумаю, — пообещал наконец Точилин.

Подошел официант и поставил рядом с Матвеем Терентьевичем глубокую тарелку с морковным соком. На мгновение на его лице отразилось нечто похожее на недоумение: а нужно ли подавать к блюду еще и ложку? Он уже сделал робкое движение, но Точилин предупреждающе изрек:

— Не утруждайся, милок. Я и так сподоблюсь.

Он взял в широкие ладони тарелку и большими уверенными глотками принялся поглощать морковный сок. В эту минуту он напоминал пьяницу, которого иссушило глубокое похмелье, и единственное средство преодолеть болезнь — горьковатый рассол. Он пил страстно и жадно, а ярко-красные струйки тоненькими ручейками стекали за ворот. Все сидящие невольно поморщились, а Матвей Терентьевич, справившись с угощением, довольно крякнул: