Мельчает

Фёдоров Евгений

Старик помолчал. На светлом лице его проскользнула печаль.

– Про глупость я понял, – осторожно вкрался ученик. – Но в чём всё-таки разница между умом и мудростью?

– Человек умный, – словно очнувшись от сна, продолжил схимник, – он книг прочёл множество, остроту ума своего развил – интеллект, значит. И потому собеседник он дивный, занимательными беседы с ним выходят. Толкования вопросов разноречивых в нём тягаются. Но в том ум лишь один, схватка доводов, и только. И в доводах тех умный человек суть вещей углядывает, потому на споры да прения

он скор и ухватист.

– А с мудростью что, разве не так?

– Мудрый по-иному в бытие глядит, особенным, таинственным опытом связи житейские постигает. Спокойствие от него – что тепло от солнышка. Наперёд знает он, что за чем воспоследует – в дальновидном направлении. Потому с мудрым спор не сладится, знает он, что в распре любой смысла – что огня в золе. А образования-то, может, в человеке таком насилу на букварь и наберётся. Да ангелы в нём взамен того дремлют тихонько. Вот сам и посуди, возможно ли от диавола мудрости ожидать, коли не ведает он связи простейшей: что как тварь божья ни в веке сем, ни в будущем не возьмёт он верха над Создателем своим? От него, быть может, ум-то до человека иной раз и исходит, да только от Бога, окромя ума, ещё и мудрость проистекает. И потому диавола Он сильнее.

3. Некобейн

– Молодой человек! Скажите, вы верите в бога?

Передо мной стоял человек примерно моих лет, с маленьким буклетом в руках и глазами, утопающими в доброте лица.

– В какого?

Человек замер и растерянно улыбнулся.

– В какого бога-то? – повторил я.

– Ну, в того самого… – слова его споткнулись, глаза забегали. – Единого… Создателя небес и тверди…

– Ох, незадача, – сокрушённо перебил я, – как раз в этого-то – и не верю.

Учтиво поклонившись, я двинулся дальше, оставив сбитого с толку человека глуповато озираться.

Это был Невский проспект. Как и всякое легендарное место, от других он не отличался, кроме названия, решительно ничем. На углу с Думской, у подземного перехода кучковались вокруг уличного музыканта немногочисленные зрители и слушатели. Первых было больше. Цыгановидный исполнитель с кудрявой головой вдохновенно перебирал хиты, силясь угадать, кто или, вернее, что именно притянет в лежащий на асфальте гитарный чехол больше купюр – Цой, Бутусов или Чиж. Я притормозил. Кольнуло самое дно сердца – я узнал его.

Дождавшись финального завывания, сопроводившего смерть звезды по имени Солнце, я встал перед гитаристом и заглянул в помятое лицо под кудрями:

– Привет, Йодо!

Вдохновлённость его испарилась в мгновение.

– Федька? – растерянно вымолвил он и, засуетившись, снял с себя гитару, обозначив окружающим антракт, и те немедленно растворились в сырости Невского. Среди них заметилась винтажная бабуля, красочно разодетая в несуразность шизофренического обострения.

В начале нулевых мы вместе с Йодо переехали в Питер из маленького шахтёрского города, где подружились ещё в шестнадцать, в первый же день знакомства сколотив рок-группу. Он знакомил меня с девушками, а я его – с самой разнообразной музыкой. До встречи со мной музыкальные предпочтения Йодо ограничивались парой-тройкой мёртвых наркоманов из девяностых.

Это прозвище дал ему я – за ломаную речь и настойчивое нежелание отвечать на те вопросы, которые ему задают: «Йодо, ты опять сошёлся с этой вздорной бабой?» – «Да, понимаешь, я уже и забыл на неё про месяц, а тут на концерте встретились».

Или: «Йодо, сколько тебе лет?» – «Третьего числа у меня день рождения». Однажды он заявил участковому на соседей сверху, указав в качестве основания такое обстоятельство: «…всё время шумят и таскают в дом лиц нетрадиционной национальности».

Наша рок-тусовка на стыке веков ничем не отличалась от прочих таких же в десятках российских провинций. Одна часть неформалов мыслила себя эстетами, другая не мыслила вовсе, но, дополняя друг друга, обе они существовали в здоровом симбиозе, сплотившись в единой страсти на почве музыки.

К моменту знакомства с Йодо мелодичность моих первых звуковых опусов уже сменилась аранжировочными исканиями, а тексты начали оформляться в осмысленный, хотя и по-прежнему ещё – поток неокрепшего сознания.

Изрядно истрепав собственные нервы, я научил Йодо дёргать две струны на бас-гитаре в более-менее терпимой последовательности. Разыскав в тусовке человека с таким же сносным чувством ритма, мы вручили ему барабанные палочки и приступили к репетициям. Палочки вытачивали на токарном станке в кабинете трудовика, репетировали в актовом зале собственной школы. Тёмной стороной этого блата явилась обязанность проведения школьных дискотек и мытьё полов после них, сопряжённое с оттиранием рвоты десятиклассниц в каморке, что за актовым залом.

Диск-жокеем попсовых тусовок, наступая себе на рокерское горло, выступал Йодо. На просьбы поставить любую музыку, не входившую в список его предпочтений, он включал дурака:

– Эй, чувак! А поставь Johnny B. Goode!

– Что?! – в крике прикладывал он ладонь к уху.

– Johnny B. Goode!

– Какие Джонни? Куда бегут?

В такие моменты, чуя нарастающее недовольство зала, я взбирался на сцену, рылся под накрытой флагом РСФСР «диджейской стойкой» и совал в руки «диджея» диск Ace of Base или 2 Unlimited.

– Что это? – недоумевал Йодо. – Попса?

– Попса, – подтверждал я, – но хорошая.

– Это как? – изумлялся он.

– А это такая попса, которая, конечно, попса попсой, но ты её за это не осуждаешь.

Нехотя Йодо менял диск и, встречая многоголосый одобрительный гул, признавал мою правоту.

Иногда мы открывали нашим игрушечным рок-бунтом городские сейшны на двести человек, которые, собственно, и составляли б'oльшую часть неформальной тусовки, и мечтали о том, как, переехав в Питер, станем самыми кассовыми кобейнами современности.

Мечты сбылись ровно наоборот, выродившись в тридцатилетнего менеджера по продажам Федю Кандышева и потрёпанного Йодо, стоящего на мокрой улице с гитарой без одной струны.

– Сколько лет! – неловко щурясь, произнёс он, протягивая руку с нестрижеными все эти «сколько лет» ногтями.

– А уж вёсен-то сколько, – пожал я ледяную ладонь.

Странное и неудобное чувство замахнулось на гортань, будто предуготовляя удар. Её сковало. Словно этих до пошлости дурацких лет прошло не пятнадцать, а пятьдесят. Я смотрел, как Йодо выгребает из чехла сотни и полтинники подаяния. Словно дальний родственник, с которым не виделись с детства, и что-то непременно нужно ему сказать, но на ум не приходит ничего подходящего и соответствующего ситуации. Не уйти же прочь – чувствительного Йодо, если он ещё не покрылся коркой, похожей на мою, это может просто растоптать. Если он и сейчас – такой, каким я его помню, он непременно докрутит в своей бедной голове целую войну с отвергшим его миром. Мгновенное и единственно верное решение пришло само собой.