«Мелкое» дело
Шрифт:
— Стой! Кто идёт? — послышался оклик солдата комендантского подразделения.
— Свой, — продолжая идти, ответил полковник.
— Стой, стрелять буду! Пропуск? — властно скомандовал часовой.
Полковник остановился и негромко сказал:
— Чека.
— Чита, — ещё тише отозвался солдат и мигнул фонариком: — Товарищ полковник! — смутился он. — Извините, не узнал в потёмках.
— Чего ж извиняться, молодцом. Хорошо несёте службу… А вы что позади топчетесь, товарищ капитан? — неожиданно повернулся он к следователю, также обнаруженному лучом фонарика.
— Я, товарищ полковник, так,
— Неубедительно. Отправляйтесь спать. И… — в темноте прозвучали простые, совсем некомандирские слова — …и спасибо, Николай Иванович. К сожалению, в моей семье почему-то и шальные, и нацеленные пули щадят именно меня, старика. Идите…
Если бы Сидоренко знал, что после первого, убитого ещё на гражданской войне, Гаркуша сегодня потерял третьего и последнего сына, он бы, пожалуй, не удержался и по-сыновьи обвял этого пожилого и мудрого крестьянина. в полковничьих погонах.
Утром следователь имел заключительную беседу с дезертиром. Говорить, собственно, было уже не о чем: Петрову оставалось подписать протокол следствия и познакомиться с делом.
Когда эта несложная процедура была закончена и Петрова увели, на подоконнике, у стола Сидоренко, запищал телефон. Следователь, взял трубку и услышал всегда недовольно-брюзжащий голос майора Окунева — «параграфа», как его в шутку прозвали офицеры за канцелярскую педантичность и сухость. Сейчас Окунев замещал отлучившегося по делам начальника Сидоренко — полковника Серебрякова.
— Товарищ Сидоренко, вы закончили работу по приказу № 094/09?
Сидоренко покосился на лежавшее перед ним дело.
— Да. Почти. Через час доложу вам.
— Давайте кончайте. Я жду в десять ноль-ноль. Только подшейте поаккуратней и не забудьте вложить реестр вещей согласно инструкции…
— Слушаюсь. — Сидоренко положил трубку и вернулся к делу.
Однако к десяти ноль-ноль следователь к. Окуневу не явился. Уже приготовившийся было идти и в последний раз просматривавший вещи арестованного, Сидоренко нашёл за подкладкой потрёпанной полевой сумки Петрова тоненькую золотую пластинку. Некогда вытравленная на пластинке надпись стёрлась, и явственно выделялась лишь дата: «1.ІІІ.36».
Стоимость этой безделушки была столь ничтожна, что мысль о хранении её как ценности, а тем более — о краже, отпадала сама собой. Повертев пластинку в рунах, Сидоренко заметил на её обратной стороне следы крепёжных штифтиков. «Откуда-то содрана… Зачем он её так тщательно хранил?..» — подумал капитан, по опыту следователя хорошо зная, что «просто так» ничего не бывает.
— Зинченко! — позвал он солдата. — Приведите арестованного.
В ответ на несколько удивлённый взгляд вошедшего Петрова Сидоренко раскрыл его дело и вынул продолговатый листок:
— Вы не расписались на втором экземпляре реестра ваших вещей. Проверьте и распишитесь.
Петров чуть усмехнулся, пожал плечами и, не глядя, черкнул пером. Положив ручку на стол, он выпрямился я опять молча, спокойно взглянул на следователя.
— Всё. Можете идти. Зинченко, уведите арестованного… Да, кстати: что это такое? — бросив на стол пластинку, спросил Сидоренко у подследственного.
Петров не проявил ни малейшей растерянности. Простодушно улыбнувшись, он даже обрадовался:
— Нашлась?
— Откуда, при каких обстоятельствах попала к вам эта пластинка и для чего вы её хранили?
Оттянув пальцем верхнюю губу, Петров обнажил зубы.
— Коронки протёрлись. Видите? Вот и таскал с собой эту штуковину, всё собирался сделать новые, да негде было. Сейчас сообразил: я же сам и засунул её за подкладку сумки, чтобы не потерять, да и забыл… не до неё было. — Петров смутился: — Только вы не посчитайте меня ещё мародёром. Когда близ Зеленска мы накрыли немецкий штаб, я в грязи нашёл портфель с документами. На нём была эта табличка. Портфель я сдал со всеми бумагами в наш штаб, а пластинку взял себе. Объяснил — для чего, и штабисты сказали: «Пожалуйста, забирай, подумаешь, большое дело».
Объяснение казалось убедительным своей бесхитростной житейской правдивостью и даже косвенно подтверждалось следами крепёжных штифтиков. Но…
Отослав арестованного, Сидоренко проверил его слова, и офицеры штаба подтвердили: действительно, случай такой был.
…Упрекая Сидоренко за опоздание, Окунев тщательно проверил соблюдение всех юридических норм, расписался, где следовало, и тут же приказал писарю направить дело по инстанции.
Там, где решалась судьба Петрова, сидели люди, умудренные большим опытом, люди, обладающие большевистской строгостью и сердечностью. Они учли всё: и то, что Петров при той ситуации не должен был передавать командование ротой своему заместителю; и то, как он был задержан, и какие боевые качества были присущи ему вообще. Кроме того, Петров приложил к следствию большое покаянное письмо, в котором полностью признавал свою вину и просил дать ему возможность загладить её и искупить в бою. Но тем не менее его безобразный поступок не мог остаться безнаказанным: Петрова лишили высокой чести носить офицерское звание и оставили в полку рядовым.
Прошёл день, второй — законченное дело никак не выходило из головы Сидоренко. И не было ничего похожего на то чувство удовлетворения, которое непременно приходило к нему раньше после окончания любого, пусть даже самого незначительного расследования. Следователь думал и не понимал, что именно возвращает его к мысли о деле Петрова.
Советские криминалисты категорически отрицают предчувствия, и следователи тщательно стараются не давать им «права голоса». Но вот же бывает такое: привяжется какое-то беспокойное, смутное, непонятное чувство и никак от него не отделаешься. Подчас это оказывается просто скрытой, подсознательной работой мозга.
Так было и у Сидоренко. Ночью он проснулся от настойчивого требования мозга закрепить в памяти один вопрос. Сосредоточившись на этом вопросе, следователь уже не мог заснуть. Он поднялся, набросил на плечи шинель и сел у открытого окна.
У самой хаты тихо перешёптывались невидимые в темноте тополя. В ночной прохладе откуда-то тянуло то горьковато-резким запахом остывшего пожарища, то медовым ароматом лугов. Издалека явственно доносился рёв танковых дизелей. Пронзительно закричал и тут же умолк, водимо, застеснявшись своего одиночества, чудом уцелевший при оккупантах петух.