Мелочи
Шрифт:
– И какой смысл в этих кружках? А? – все сильнее кипятился Борис. – Научиться на коньках держаться? У нас даже катка нет искусственного… Школа художественная – что есть она, что нет… Тут надо всерьез решать, – Борис плеснул в пластиковые стаканчики. – Ритке семь, в школу осенью, самый возраст, чтобы начать. Потом поздно будет. Действительно поздно. И вот так я подумал, посмотрел и склоняюсь к тому, чтоб переехать нам.
– Что? – дернулся Юрий Андреевич. – Куда переехать?
– Ну, как… Давайте сначала вздрогнем…
– Нет, ты уж договаривай. Куда вы собрались? И Светланка согласна?
– Погодите, – повысил голос и Борис. – Чего нервничать? Я ведь и попросил вас посоветоваться. Это ведь, – вздохнул, – не диски толкать… жизнь строить. Я и так, и так… Но ведь – надо. Ради детей. Ведь вырастут, будут потом… Как я… Давайте выпьем. Слова даже не подбираются.
Выпили молча, без непременного до этого тоста… Юрий Андреевич, не закусывая, хотел тут же начать убеждать зятя, что переезд это не выход, это может привести к катастрофе. Но Борис опередил:
– Я очень наш город люблю. Вы ж знаете.
– Послушай меня, – заговорил Юрий Андреевич. – Послушай, Борь… – поставил на скамейку стаканчик. – Я много где был, многое видел. И скажу тебе: это мираж, иллюзия, что в большом городе больше шансов. Миф. Здесь, в таких вот именно городах, и появляются таланты.
– Я не спорю. Таланты здесь родятся… Сейчас, вспомнить надо. Таланты появляются на востоке, а прославляются на западе. Это еще кто-то великий сказал.
– Это Наполеон сказал, – отозвался Саша. – Но по-другому: появляются на западе, а славу обретают на востоке. Не надо передергивать.
– Ну, раньше так было, а теперь – так… Кого ни увидишь, все или в Москве, или в Петербурге. Лыжники только из Коми… Я не собираюсь далеко ехать куда-то. Но хоть в Томск бы… Студенческая столица, жизнь какая-никакая. Шанс есть засветиться, чтоб заметили. И команда, вон, по футболу крепкая…
– Я вот никуда никогда не рвался, – строго, с обидой заговорил Юрий Андреевич. – Просто делал свое дело прилично. На уровне. И не затерялся нигде. Это последние годы только… возраст уже все-таки. А сколько гастролей было! И вся Сибирь, Урал, Москва. На фестивалях бывал сколько раз. В восемьдесят четвертом в Ригу предлагали переезжать, в филармонии там работать. Я отказался. Будто знал, что так все будет там.
– В Ригу звали вас? – удивленно переспросил Борис.
– Да. Было такое… Сначала, честно говорю, жалел, забыть хотел, а потом бога благодарил. Сейчас бы что с нами было в этой Риге? По-латышски бы чирикали и с голоду пухли… Вот так… – и Юрий Андреевич залпом выпил свою водку.
Борис тяжело покачал головой.
– М-да-а… Но что же делать-то?… Все равно ведь надо за центры цепляться. Там все решается. Тут ведь… дичает все тут, – поболтал своим стаканчиком и бросил его содержимое в рот. – Ух-ха-а!
Посидели молча. Саша нетерпеливо поглядывал на часы. Наконец не выдержал:
– Ладно, я пойду.
– М-м, – кивнул Борис, – что ж, давай. – Спохватился: – А твое-то как мнение?
Саша снова присел. Подумал.
– Не знаю. Сложно это… Говорят же, два переезда – как один пожар.
– Вот-вот! – оживился Борис. – Я и говорю: надо с умом все делать. Место выбрать, все просчитать, почву там подготовить. Чтоб было где зарабатывать, детей обеспечить. Так ведь? Я к Томску склоняюсь – триста пятьдесят километров всего. А?…
– А Светланка-то как? – вспомнил свой вопрос Юрий Андреевич. – Как она к этой идее относится?
– Светлана… Ну, как… – снова замялся, поблек Борис. – Тоже думает. Боится. Всё вот от этого: боимся менять что-то всерьез. Лучше медленно плесневеть, чем попытаться… Ну, в общем, ладно…
Юрию Андреевичу стало жалко его, он почувствовал себя старшим, умудренным опытом товарищем, положил руку ему на плечо, приобнял:
– Борис, ты, пожалуйста, горячку не пори. Я не против в принципе. В принципе! Надо взвесить, со всех сторон посмотреть. Это ведь… Всю жизнь можно сломать. Но, в принципе, повторяю, я не против переезда вашего. Только помни, Борис: это твоя семья, ты за нее в ответе. А мы… Мы – чем можем, поможем.
– Да… Спасибо… – как-то беззащитно, неожиданно слабо произнес всегда уверенный в себе зять. – Спасибо…
– Уважаемые! – радостный голос со стороны. – Уважаемые, секундочку!
– Ну вот, – простонал Саша, – досиделись. Блин!
Подошли трое милиционеров. Сержант и два ефрейтора. Сержант поигрывал рацией.
– Пьем, ребята? – спросил он, разглядывая бутылку. – Хорошо-о.
– И что? Какие проблемы-то? – К Борису мгновенно вернулись самоуверенность и жесткость.
– Ну как же? Распитие спиртных напитков в общественном месте. Самое малое – штраф. Но вы уже в приличной кондиции, так что…
– Да ладно, какая кондиция? – фыркнул Борис. – Бутылку ноль семь на троих выпить не можем.
– Умеючи можно и с тридцати граммов умотаться, – с усмешкой сказал сержант.
– Ну, тебе, видно, лучше знать.
– Боря, Боря, – предостерегающе зашептал Юрий Андреевич, – не надо.
– Ладно, уважаемые, давайте решать, – объявил сержант. – В вытрезвитель едем? Вызывать машину?… Или как?
– Мы же трезвые почти, – жалобно сказал Саша. – Честно.
– Хм! Там и определят: трезвые, пьяные. Там врач у нас…
– А сколько штраф? – перебил Борис.
– Сто шестьдесят с человека. Распитие спиртных напитков в общественном…
– Понятно, – Борис раскрыл сумочку, не вынимая пачку, стал отсчитывать нужную сумму.
Сержант повесил рацию на ремень. Строго и одновременно заговорщицки сказал:
– И через десять минут я вас тут не увижу. Договорились?
– Борь, извини, сейчас нет. Я с получки сразу отдам, – говорил Юрий Андреевич, когда шли по улице; шли неизвестно куда, лишь бы подальше от скверика.
– Да бросьте! – возмущался зять. – Фигня это, мелочь. Им тоже жить надо, у них зарплата три тыщи. Пускай…
Как только штраф был уплачен, Саша убежал домой; Юрий Андреевич тоже хотел идти к себе, но вместо этого шагал куда-то вместе с Борисом. Что-то не отпускало от него, держало. Наверное, нужно было убедить его как следует, чтобы не принимал поспешных решений. Не совершил ошибку.
Оказались на перекрестке улиц Ленина и Трудовой. Если идти по Трудовой, то через десять минут Юрий Андреевич
– Ну что, Борис, – протянул руку Юрий Андреевич, – счастливо. Только еще раз прошу…
– Может, по пиву? – перебил тот, как-то резко, тревожно озираясь. – На посошок.
– А не перебор уже?
– Да ну! Суббота, дело к вечеру. Иногда можно ведь.
Подошли к ларьку. Борис сунул в окошечко сотку:
– Два «Невских» и два полосатика. И открыть. – Повернувшись к Юрию Андреевичу, признался: – Муторно чего-то. Знаете, как будто заехал куда-то, и впереди трясина, и сзади. И надо аккуратно выруливать… В-во-о! – другим тоном воскликнул, принимая покупки. – Сколько там сдачи?… Не надо тогда, у нас праздник сегодня. Пианино купили!.. Держите, – подал бутылку и пакетик с рыбкой Юрию Андреевичу. – Вон скамейка как раз.
– Скамейка… – Юрий Андреевич невесело усмехнулся.
– Да пиво можно.
– Вроде же был закон…
– А-а, все пьют. Пиво можно.
Сели на скамейку возле почтамта. Мимо по тротуару шли люди. Их было немного, как и всегда по субботам, – в субботу в основном сидят дома, убираются, спят, смотрят телевизор. Суббота – мертвый день в их городе.
– Нет, Борис, если ты считаешь, что вот просто необходимо, то я, конечно, не против, – сказал неожиданно для себя Юрий Андреевич. – Ты человек серьезный, сильный. Честно-то – прав ты. Как бы у меня все сложилось, если бы я не здесь жизнь прожил?… Последние десять лет совсем как во сне каком-то. Недавно только проснулся. Вот взял однажды и просто начал играть, и мелодия появилась такая… так зацепила. И не отпускает. А записать – не могу. Все утро сегодня пробовал – без толку. Разучился. Разучился ноты писать. Звук ведь, тон, точнее, – это одно; а знак, который его обозначает, – другое. А раньше даже не замечал. Само… – Юрий Андреевич отпил пива. – Знаешь, как мы выступали? Самым модным ансамблем в крае были в восьмидесятые.
– Да я знаю, Юрий Андреич. Кому ни скажу из старших, кто у меня тесть, и сразу: «О, помним! Билеты с рук покупали. Отличный был джаз!» Спрашивают, как вы, где.
Юрий Андреевич поежился, покряхтел, глаза зацарапались. Нервно поправил очки.
– Ну вот, скажи: так вот. Таким вот стал…
– Ю-урий Андреич! – теперь уже Борис его обнял. – Все нормально, Юрий Андреич. Наладится. А эт самое… Давайте возродим ансамбль? Сейчас такая мода на живую музыку! Нарасхват будете. А?
Только на днях Юрий Андреевич думал о том же самом, приглядывался в подсобке к ребятам и готов был предложить. Но сейчас, услышав свою же мысль от Бориса, понял: несбыточно это и смешно. Так же какой-нибудь заболевший смертельной болезнью начинает хлопотать о здоровье…
– Как он у вас назывался? А?
– Кто? – не понял Юрий Андреевич.
– Ансамбль ваш.
– Ансамбль… Я в нескольких играл… Лучший, тот… – Юрий Андреевич вспомнил название и усмехнулся: – «Палитра».
– «Палитра»… Неплохо. Красиво… Красивое название. А люди-то как, живы, с кем играли? Музыканты?
– Да куда они денутся?… Почти все там же, в училище – работаем вместе. Они меня туда и затащили, когда оркестр закрылся.
– М-м, тем более! – Борис энергично допил пиво. – Ох-х! Ну и вот, давайте восстановим? Я насчет выступлений договорюсь. Юрий Андреич? Вон клубы у нас какие открылись, и дрыгаются под компьютеры. А ведь живая-то музыка!.. А?…
Юрий Андреевич надолго приложился к бутылке, тоже допил. И, кажется, стал трезвее. Вздохнул:
– Ладно, Борь, ладно… Как ты там сказал? Поезд ушел, рельсы разобрали.
– Да ну! Это так, под настроение… Давайте обдумаем и на той неделе поговорим. Добро-о?
– Добро.
Поднялись, аккуратно опустили бутылки в урну.
– В общем, – энергично оправляя одежду, сказал Борис, – в понедельник вечером созвонимся. Поговорите с музыкантами. Реально ведь всё, силы надо только приложить…
– Да, да, – Юрий Андреевич хотел сейчас одного – скорее попрощаться с Борисом; он боялся, что возьмет и побежит по ребятам, будет стучаться в двери и предлагать возродить «Палитру». – Да, Борь, до понедельника… Нет, лучше во вторник. Понедельник – тяжелый день, то, сё… Во вторник.
…Юрий Андреевич быстро шел по Трудовой, мимо знакомых с детства домов – серых, каменных, вечных – с магазинами, парикмахерскими, сберкассами, ювелирными на первом этаже и просторными квартирами на остальных шести… Он перешагивал бугры на асфальте, который упорно разрывали корни тополей. Раз в несколько лет корни вырубали, асфальт клали новый, но вскоре он опять вспучивался…
Молодец все-таки Боря. Молодец. Есть в нем этот необходимый, но редкий заряд. Такие люди, с зарядом, и толкают жизнь дальше, вперед, тащат за собой вялых и неуверенных, что-то меняют. И надо им помогать. Хоть и сильные они, но тоже – до определенного предела. Бьются, бьются, борются, а однажды – бац! – и все…
Надо помочь, надо, конечно. Он прав… В принципе, прав и с переездом, и что детям пора уже базу для дальнейшей жизни готовить. И с ансамблем тоже. Действительно, собраться, порепетировать, устроить сначала в училище концерт, показать молодежи, что умеют, как могут их преподаватели. А то ведь учат, учат, а настоящего примера-то нет. Молодежь и не представляет, как кларнет звучит, саксофон, труба, фагот, что на контрабасе можно выделывать… Дальше – филармония и клубы эти. Ничего зазорного… И деньги какие-никакие заработать можно. «Башлей начесать», – раньше говорили…
Да нет, бог с ними, с деньгами. Главное, ребята воспрянут, после занятий не будут в подсобку бежать, чтоб влить в себя двести граммов, тоску глушить. Не заглушить ее никогда, все равно будет колоть. Только дело по душе поможет. А для них всех такое дело – музыка. Настоящая, живая, свободная, та, ради которой когда-то и научились играть.