Мемуары

Головина Варвара Николаевна

empty-line/>

В тюрьме было сыро. Два человека из стражи, запертые день и ночь с ней, были отделены только рваными ширмами. Некоторые из стражи, менее жестокие, чем другие, выказывали ей участие и, казалось, сожалели, что принуждены стеснять ее, и тем еще больше увеличивали её муки. М-ль X... проникла в эту ужасную темницу. Королева долгое время отталкивала ее, не веря, что сострадание и жалость могут встретиться в этом ужасном месте, и принимая ее за одну из тех отвратительных женщин, которые дружатся с заключенными, чтобы предать их. М-льХ... не отступила перед этим; она продолжала свои посещения и наконец внушила доверие королеве и могла оказать ей помощь.

___________________________________

*

Этот человек был священник, которому удалось избежать преследования. Он был на свободе в Париже во время террора. Он сам бы напутствовал королеву в Консьержери, если бы не лежал в это время при смерти. Но он сказал г-же де Тарант, что он оказал эту важную услугу принцессе Елизавете в те двадцать четыре часа, которые она провела в Консьержери. Он помог ей принести в жертву свою жизнь, посвященную на всем ее коротком протяжении любви к Богу, который и вознаградит ее в вечности. Этого священника звали г-ном Шарлем. Примеч. авт.

__________________________________

Она стала опорою той, кто, находясь на троне, сделал столько добра, отплаченного неблагодарностью. В течение многих недель королева была предметом ее забот. У м-ль X... не было недостатка в деньгах, они открыли перед нею дверь тюрьмы, и Бог вознаградит тех, кто имел счастье доставить ей их. Много раз м-ль X... удавалось провести к королеве священника, переодетого в костюм национальной гвардии, и она присутствовала при том, как королева со слезами исповедовалась в четырех шагах от нее. Удалось даже отслужить мессу в камере королевы, и ничто не помешало ее совершению.

М-ль X... сказала мне еще:

— Королева часто говорила мне про одну из своих дам, которую она особенно любила и судьба которой беспокоила ее. Она часто в разговоре упоминала эту даму, говоря, что она любила ее и была любима ею и что эта дама должна быть очень огорчена...

М-льХ... сначала не могла вспомнить имя, которое королева часто упоминала; она произносила Та... и потом останавливалась. Но я угадала. Я была в выс-дией степени взволнована; сердце говорило мне, что это воспоминание, сохраненное среди ужасных несчастий, было воспоминанием обо мне. Не раздумывая, я бросилась на шею м-льX... и смешала свои слезы с ее слезами.

Этот порыв выдал меня м-ль X..., и она сказала:

— Это вы, без сомнения, та дама, о которой говорила королева. Я вижу это по вашим чувствам. Это вы г-жа де Та....

Я сказала ей мое имя, и она тотчас же вспомнила его, сожалея, что раньше не исполнила желания г-жи де Монтагю повидаться со мною.

Г-жа де Тарант рассказала мне все это с горячностью, связанной у нее с воспоминанием о королеве, которую она нежно любила и к которой ее сердце сохранило такую верную привязанность. Потом она неоднократно виделась с м-ль X... Она удостоверилась при помощи некоторых преднамеренных вопросов в доверии, которым м-ль X... пользовалась у королевы, и в правдивости тех необычайных сношений, которые у нее были с королевой в тюрьме. М-ль X... рассказала ей обо всех придворных дамах,

пользовавшихся особыми милостями королевы. Она знала, что в каждой из них были причиной этой любви обстоятельства, словом, все...

— Королева выразила желание в тюрьме раздать двадцать пять луидоров бедным, — сказала м-льХ... — Она не могла осуществить этого, и я — тоже. Бог предоставляет вам это утешение.

Герцогиня Ангулемская пожелала исполнить это обязательство через посредство г-жи де Тарант.

М-льХ... рассказывала также, что у королевы не было чашки, и она принесла ей чашку, которой Ее Величество пользовалась до последней минуты, и поручила м-льХ... передать эту чашку ее дочери, герцогине Ангу-лемской, если будет возможно. Г-жа де Тарант исполнила это поручение, проезжая через Митаву. Герцогиня удостоверила получение этой вещи запиской.

М-ль X... подарила г-же де Тарант картину, которую она заказала по просьбе королевы. Это были анютины глазки, в средине цветка находился череп. Четыре желтых лепестка изображали контурами профили короля, дофина, принцессы Елизаветы и королевы. Стебель выходил из сердца. Внизу была подпись: Цветок смерти (Мысль о смерти).

М-ль Х... отдала бы все, что у нее было, г-же де Тарант, так согласно были настроены их сердца. Г-жа де Тарант взяла меня с собой в одно из своих посещений, и я могла собственными глазами убедиться в том, что она мне рассказывала про это интересное единение благочестия и любви к ближнему. Мы отправились туда пешком под проливным дождем. Мне приятно было дать себе урок терпения, покорности и самозабвения.

М-ль X... принял а-меня со вниманием, которым я была обязана вмешательству г-жи де Монтагю. Я предложила ей несколько луидоров для раздачи бедным; она попросила меня отдать их г-ну Шарлю. Я осталась с этим достойным священником, чтобы предоставить ей свободно поговорить с г-жою де Тарант.

Лицо г-на Шарля вполне гармонирует с его речью. Я глубоко была растрогана тем, что он мне сказал, и сохраняю воспоминание о его словах, часто пробуждающееся в моей душе.

Многие спорили с г-жою де Тарант относительно достоверности фактов, рассказанных ей м-ль X..., и также относительно мессы в тюрьме. Но как не поверить словам добродетельного человека, который не ищет одобрения света, презирает богатство и почести и имеет только в виду религию и благо ближнего, скрывая свои благодеяния со всею строгостью человеколюбия. К тому же священник подтвердил все эти обстоятельства в тот момент, когда он направлялся к алтарю. Способны ли на подобное клятвопреступление и в такую минуту уста, предназначение которых — утешать несчастных?

Мы знаем положительно: королева причащалась в тюрьме и ее стража вместе с нею.

Г-жа де Тарант простилась с м-ль X... накануне своего отъезда, отстояв в ее молельне обедню, отслуженную г. Шарлем. Она сохранила самое приятное воспоминание о пяти или шести визитах, сделанных в это освященное место. М-ль X... была известна Робеспьеру, с которым она однажды говорила удивительно свободно. Он знал, какому занятию посвящает она свои дни, и никогда не препятствовал ей.