Мемуары
Шрифт:
Жертвой этой бессмысленной стрельбы стали более тридцати польских граждан. Четверых немецких солдат ранило. Рейхенау, как и все мы, был возмущен случившимся. Он сказал, что подобного свинства в немецкой армии еще никогда не случалось, виновные должны предстать перед военным судом.
Это происшествие произвело на меня столь угнетающее впечатление, что я попросила генерала разрешить мне сложить с себя обязанности кинорепортера. Он проявил полное понимание. Я мечтала как можно быстрее возвратиться в Берлин.
Мои сотрудники решили продолжить работу в качестве военных корреспондентов, а я уже сидела в вездеходе, в компании с оператором Кнутом, который тоже не собирался оставаться
Это был пятиместный «Хейнкель». Я лежала на маленьком раскатанном ковре рядом с пилотом, в прозрачной кабине. Позади меня расположились Кнут и бортмеханик.
Мы еще находились в районе боевых действий, поэтому наша машина подверглась интенсивному обстрелу вражеских зениток. В крыльях самолета появились пробоины. Грохот снарядов становился все сильнее. И вдруг мы начали падать. Пронеслись секунды безумного страха. Помню напряженное выражение лица пилота. Обернувшись к сидящему за мной оператору, я увидела, как он с искаженным от ужаса лицом, вцепившись в какие-то ремни, пытается подтянуться вверх.
Чудо, да и только, — мы еще были живы. Никакого взрыва, никакого пламени — оказывается, нас не подстрелили. Выяснилось, что, когда обстрел стал особенно сильным, пилот, сохраняя присутствие духа, находчиво перевел машину в пике. Он снова выровнял самолет лишь в нескольких метрах над лесом и благодаря этому ушел от огня зениток. Но мы еще не миновали опасную зону — по нам то и дело стреляли. Тот полет сравним лишь со слаломом горнолыжника, при этом самолет летел так низко, что едва не касался крон деревьев и телеграфных проводов, а пилот постоянно менял направление и высоту. С моим другом Удетом я также пережила в свое время захватывающие моменты, но именно этот первый полет запомнился как самый волнующий в моей жизни.
В Данциге была штормовая погода, несколько попыток приземлиться на небольшом аэродроме оказались неудачными. Наконец пилоту все-таки удалось сесть, правда, повредив при этом самолет. Нам пришлось остаться в Данциге, поскольку сухопутного сообщения между этим городом и Берлином еще не существовало. Вдруг стало известно, что приезжает Гитлер. После прибытия он дал в Цоппоте [311] в отеле «Казино» обед, на который пригласили и меня. За скромным столом находилось около ста персон, по большей части офицеры. По правую руку от фюрера сидела госпожа Форстер, жена гауляйтера Данцига, а слева расположилась я.
311
Цоппот (нынешний Сопот) — город на западном побережье Гданьского залива (Данцигской бухты), в настоящее время — территория Польши.
Я воспользовалась представившейся возможностью, чтобы сообщить Гитлеру о событиях в Коньске. Его уже проинформировали, и он сказал то же самое, что и Рейхенау: такого преступления в немецкой армии еще никогда не бывало и виновные предстанут перед военным трибуналом.
За обедом Гитлер получил депешу. Он вполголоса несколько раз прочитал ее. Так как я сидела рядом, то смогла разглядеть отдельные строчки. В конце телеграммы стояла аббревиатура ГКСВ (Главное командование сухопутных войск). Главы этого ведомства просили разрешения начать, наконец, наступление на Варшаву. Фюрер обернулся к офицеру для поручений, передавшему ему телеграмму, и сказал возбужденным голосом:
— Вот уже в третий раз мы призываем польское правительство сдать Варшаву без боя. Я не хочу, чтобы начиналась стрельба, пока в городе
Так сказал Гитлер. Если бы мне рассказал об этом кто-то другой, не поверила бы. Но я — как ни трудно это дается — пишу правду. Для потомков миллионов жертв нацистского режима подобное высказывание, должно быть, звучит как насмешка. Однако, возможно, данный эпизод немного поможет понять шизофреническую сущность фюрера.
Перед отъездом из Данцига, мне довелось услышать речь Гитлера в Артусхофе, в которой он попытался оправдать войну против Польши. Фюрер говорил о жестоком обращении с немцами, ставшем просто невыносимым после смерти маршала Пилсудского, потом обвинил Англию в том, что она подталкивает Польшу к войне, и страстно клялся, что стремится к миру.
— Никогда, — сказал Гитлер, — у меня не было намерения вести войну с Францией или Англией — на западе у нас нет никаких военных целей.
После моего возвращения из Данцига по радио сообщили о взятии Варшавы. При помощи Удета, ставшего к тому времени начальником Управления технического снабжения Люфтваффе, я отправилась на военном самолете в польскую столицу, чтобы повидать своих сотрудников. Все они были здоровы и верили, что война скоро закончится. От них я узнала о первых противоречиях между немецкой и русской армиями. Из телефонных разговоров наших офицеров стало понятно, что русские претендуют на районы, занятые немцами в Галиции. Командование вермахта протестовало, но по личному приказу Гитлера озлобленным немецким генералам пришлось уступить Красной Армии. После решения фюрера флажки, обозначавшие на большой карте в штаб-квартире сухопутных войск линию фронта, передвинули на запад. Один из наших операторов должен был снять это. Здесь он услышал, как какой-то офицер, чертыхаясь, сказал: «Немецкие солдаты завоевали эту землю своей кровью, а Гитлер дарит ее русским».
На следующий день в Варшаве состоялось прохождение боевых войск торжественным маршем перед Гитлером. Парад снимали Зепп Алльгайер и братья Ланчнер. Я стояла около Алльгайера и видела, как проходившие мимо шеренги смотрели на Гитлера словно загипнотизированные. Казалось, каждый готов сделать для фюрера все, что тот прикажет, даже умереть.
После пресловутых событий в Польше я больше ни разу не бывала на фронте и никогда не делала никаких военных съемок.
Еще раз о «Долине»
К своему удивлению, в Берлине я обнаружила, что кинопромышленность, несмотря на войну, работала почти так же, как в мирное время. Но у «Пентесилеи» шансов не было — для ее съемок требовались слишком большие расходы. Геббельс теперь нуждался прежде всего в патриотических и развлекательных лентах, чтобы, с одной стороны, пропагандировать цели войны, а с другой — отвлечь зрителей от забот.
В «Фильм курире» написали, что «Тобис» намеревается снимать «Долину». Это воодушевило меня. Я ведь уже работала над этим фильмом несколько лет назад, но тогда пришлось прервать начатое. Не заняться ли им снова? Привлекало то, что сюжет картины не имел ничего общего с политикой и войной. Казалось, съемки будут нетрудными и займут всего несколько месяцев. С другой стороны, я уже не чувствовала внутренней связи с этим материалом. Но во всяком случае, думалось мне, лучше уж экранизировать «Долину», чем оказаться вынужденной снимать какой-нибудь пропагандистский или военный фильм. Подобной обязанности вряд ли удалось бы избежать, поскольку влияние Геббельса в это время еще больше усилилось.