Мемуары
Шрифт:
Могла ли я предположить, какую роль сыграют в моей судьбе подобные снимки после окончания войны?!
Правда, одному из моих друзей, пользующемуся у художников огромной популярностью и одаренному художнику-анималисту Боллынвайлеру, [256] большому оригиналу, этот визит Гитлера принес неожиданный успех. Его любовь к животным была настолько безгранична, что ему удалось уменьшить даже мою антипатию к змеям. Чаще всего он рисовал в Берлинском зоопарке. Он мог зайти в любую клетку, и звери на него никогда не нападали. Я узнала, что ему не повезло: ни одна его картина не была представлена на первой выставке в Доме немецкого искусства. Отборочной комиссии он был совершенно неизвестен. И я решила с помощью моего секретаря вечером накануне визита собрать все
256
Болльшвайлер Якоб Фридрих (1888–1938) — немецкий художник-анималист, рисовал пастелью и мелом. В 1927 г. жил в Берлине, умер во время поездки в Италию.
На следующий день, как и договорились, точно в назначенное время у меня появились Гитлер, Геббельс и фотограф Генрих Хоффманн. Кроме того, я пригласила маму, брата и некоторых своих знакомых. Все проходило в соответствии с программой.
Геббельс с улыбкой вручил мне большой букет красных роз, а Генрих Хоффманн прилежно сфотографировал это. Он сделал и групповые снимки — как мы все вместе осматриваем сад. Гитлер сначала не обратил внимания на картины Боллынвайлера. Когда же он оказался в одной из еще не обставленных комнат, то остановился перед моей самой любимой картиной — белая голова лошади на нежно-голубом фоне.
— Прекрасно, — сказал Гитлер.
— Великолепная картина, — поддакнула я, — очень люблю ее.
Гитлер повернулся к Хоффманну:
— Вы не знаете, представлен ли художник на выставке в Доме немецкого искусства?
Хоффманн ответил смутившись:
— Думаю, что нет, мой фюрер.
После чего Гитлер сделал то, на что я и рассчитывала. Он поручил Хоффманну затребовать картины Боллынвайлера для выставки в Мюнхене.
Всемирная выставка в Париже
Студия «Тобис» попросила меня поехать в Париж, где должны были демонстрироваться три мои работы. Наряду с «Голубым светом» и «Триумфом воли» на выставку был послан и производственный фильм о работе над картиной об Олимпиаде.
В Париже ходили абсолютно дикие слухи о моей персоне. Я отправилась под чужой фамилией: вышла в аэропорту Ле-Бурже из рейсового самолета как мадам Дюпон. Журналисты побежали к прилетевшему специальным рейсом второму самолету, приземлившемуся в то же время; там-то они и ожидали меня встретить. Меня обнаружил лишь мой знакомый Роже Фераль из «Пари-суар», проследовавший за мной до гостиницы. Он показал мне газету с заметкой под крупным заголовком: «Лени Рифеншталь в Париже», а ниже: «Немилость к падшему ангелу Третьего рейха уже прошла?»
— Все это чепуха, — сказала я и показала ему снимки Гитлера и Геббельса в моем саду. Он их уже видел, но сначала хотел побеседовать со мной.
На следующий день на первой полосе «Пари-суар» значилось крупными буквами: «Мадам Дюпон — Помпадур Третьего рейха — в Париже». «Опять пойдут сплетни», — подумала я, представив себе выражение лица Геббельса.
У меня было слишком мало времени, чтобы посмотреть Париж — город, который притягивал меня к себе долгие годы. Я была в подавленном настроении и так устала, что все время провела в гостинице — отсыпалась. Сон был настолько глубоким, что я не отреагировала на звонок будильника. Когда я проснулась, было уже восемь часов вечера. Меня давно ждали в кинотеатре на территории выставки, чтобы я могла, в соответствии с объявлениями в газетах, приветствовать французскую публику перед началом демонстрации «Триумфа воли». Так быстро я еще никогда не одевалась, волосы расчесала в ожидавшей меня машине и с совершенно «вольной» прической вошла в зал, встретивший меня не только свистом и топаньем ног, но и вежливыми аплодисментами. Ужасная ситуация. Публика ждала меня двадцать пять минут. Мне было так стыдно, что, когда погас свет, меня так и подмывало улизнуть из зала.
Но приятная неожиданность — очень скоро раздались аплодисменты, потом они раз за разом повторялись, а ближе к концу стали такими бурными, каких мне еще не доводилось слышать. Публика неистовствовала. Французы подняли меня на плечи, обнимали и целовали, даже в порыве чувств разорвали на мне платье. Я была как громом поражена. Такого успеха фильм не имел ни в Берлине, ни в каком-либо
На следующий день «Триумф воли» получил золотую медаль. Вручал ее мне премьер-министр Франции Эдуар Даладье. Ею награждался фильм документальный, а отнюдь не пропагандистский. Иначе какой бы интерес испытывали к этой ленте руководство Всемирной выставки и французский премьер-министр?
В Бергхофе
На обратном пути мне надлежало посетить Гитлера в его горном жилище, чтобы поделиться своими впечатлениями о выставке. Об этом я узнала в Париже от немецкого посла графа фон Вельчека, пригласившего меня на прощальный обед по поводу награждения тремя золотыми медалями. «Голубой свет» и «Производственный фильм о съемках Олимпиады» тоже были отмечены золотыми медалями.
Это было мое второе посещение Горного приюта. Впервые я была там в сентябре 1934 года после окончания съезда партии, чтобы рассказать Гитлеру о своей работе в Нюрнберге. Когда я спросила его, как назвать фильм, Гитлер импульсивно ответил: «Триумф воли». Таково было название и партийного съезда 1934 года.
После полудня за мной в гостиницу в Берхтесгадене, [257] где я остановилась, заехал черный «мерседес». Подъем на Бергхоф был крутым и изобиловал поворотами. На этот раз я смогла рассмотреть резиденцию Гитлера несколько ближе. Ее расположение среди горного ландшафта очень впечатляло. Адъютант ввел меня в пустой вестибюль, в котором, как ни странно, шел фильм — без зрителей. На экране я узнала Марлен Дитрих. По лестнице спустился Гитлер и поздоровался со мной как обычно, поздравил с успехом в Париже, спросил, что я буду пить, и затем сел вместе со мной за столик на террасе. Мне принесли кофе с пирожным, Гитлер же чаще всего пил минеральную воду, на этот раз тоже.
257
Берхтесгаден — город на юго-востоке Баварии, неподалеку от австрийской границы, в предгорьях Альп, где находилось высокогорное убежище Гитлера. Фюрер выстроил здесь свое шале «Бергхоф».
— Как вам понравился Париж? — был его первый вопрос.
— Должна признаться, что Париж видела совсем мало, я была очень утомлена и, к сожалению, проспала немногие свободные часы.
— Как жаль, — сказал Гитлер, — чего бы я ни отдал, чтобы однажды увидеть Париж! Но это мне, пожалуй, не суждено.
— Я остановилась в гостинице неподалеку от Елисейских полей, [258] — сказала я, — удивительно красивая улица, сильное впечатление произвели на меня также площадь Согласия и церкви — Мадлен [259] и Сакре-Кёр. [260]
258
Елисейские поля — роскошный бульвар в Париже, увенчанный Триумфальной аркой, от площади Согласия до площади Генерала де Голля.
259
Церковь Мадлен в Париже в стиле римского храма, с видом на площадь Мадлен, площадь Согласия и Бурбонский дворец, сооружена в XIX в.
260
Сакре-Кёр — церковь в районе Монмартра в Париже в романско-византийском стиле, место паломничества, построена в 1876–1919 гг.
Больше я ничего не могла рассказать о городе. Вместо меня это сделал Гитлер.
— Париж, — мечтательно произнес он, — красивейший город мира, и как же безобразен в сравнении с ним Берлин. Я до мельчайших деталей знаю каждое историческое здание Парижа, к сожалению, только по рисункам и чертежам. Вы должны еще раз поехать туда и не спеша осмотреть уникальные памятники архитектуры.
Потом я спросила:
— Как вы относитесь к французам?
— К народу я отношусь с симпатией, — ответил он. — Во время войны, будучи солдатом, я познакомился с несколькими местными жителями и с удовольствием с ними общался, но эта нация, создавшая одну из величайших культур, стала упадочной, я опасаюсь, что время ее расцвета в прошлом и она будет медленно гибнуть.