Мерцание страз
Шрифт:
– Ты смотри: уголки – шары.
– Вся ёлка в подарках с бантами. Началка делала, морозили в коробках у входа в школу.Ты разве не помнишь?
– Неа, – Инесса удивилась, она действительно не помнила, как была украшена ёлка до снегопадов.
– Понимаешь… Я всё время чувствую себя «недо». Недоделанным, недоученным, недолюбленным, извини. И наступает какая-то паника, нет выхода. Ты даже не представляешь, как родители расстроятся. Столько сил и времени потрачено на хоккей, столько было надежд, папа-то долго играл за Шайбу, а меня уже по детям выдавливают, даже до юниоров не дотянул. Нормально?
– Ну а ты скажи… объясни…
– Объясняй – не объясняй, родители расстроятся. Папа начнёт нотации читать. Все уехали, а я – нет.
– Фамилия на билете твоя?! – Инесса опешила: это просто невозможно!
– Так я и свидетельство о рождении своё им отдал, мама сразу заметит.
– Да ты что? Свидетельство о рождении своему сопернику, то есть конкуренту?
– Ну да. Попросили. Говорю же: он под моим именем играть будет. В заявке-то на весь сезон – я, не он.
– Да они там сдурели что ли?
– Я не знаю, что там и как. Но вот так. И меня накрыло.
– И ты не боялся?
– Неа. А чего бояться-то?
Инесса посмотрела на ель вдали, похожую на гигантский сугроб с растопыренными снежными щупальцами.
– Ну как так можно? – Инесса обратилась не к Тимке, а к ели. – А родители? А я?
– Ты меня любишь?
– Люблю, конечно. – Но это была неправда. Она не любила Тимку. Она реально не могла бы полюбить человека, который так смалодушничал, из-за такой ерунды (пусть не ерунды, пусть и действительно большая несправедливость, а где сейчас справедливость, нет её), да ещё сам свидетельство своё отдал… Она бы никогда не отдала. Да пошли они! Не берут и не надо, остальное её не касалось бы.
– Я тебе и отписал.
– Ты был уверен, что я при… приду? (чуть не вырвалось «прибегу».)
– Нет. То есть сначала я ждал, а потом уже нет. Забыл. И тебя. И родителей. Я остался один на один со своей бедой. Я понял, что никому не нужен в этом мире, – Тимофей осёкся. Она по-прежнему не смотрела на него. А изучала заиндевевший угол звезды третьей ели, самой стройной, самой молоденькой. Вообще смешно: сугробы на еловых лапах, из-под них – уголки игрушек.
– Там не страшно, – добавил Тимофей, он тоже смотрел наверх, на тот искрящейся в холодном зимнем солнце яркий угол звезды-игрушки. – Там холодно.
Больше они никогда не говорили и не вспоминали тот случай. Тимофей никуда не ушёл их команды. До восемнадцати откатался в резерве, как все, получил свой никому ненужный первый взрослый, лишился ещё зуба, перенёс операцию на мениске – стандартный набор травм к восемнадцати годам.
Инесса сидела с Тимофеем до конца школы, они привычно гуляли после тренировок, дарили друг другу подарки на дни рождения и на Новый год. Тимофей всегда извинялся, что не дарит цветы, оправдывался, что срезанные цветы похожи на разлагающиеся трупы – другими словами, но смысл был такой. Вообще Тимофей любил пафос. До сих пор её выбешивало – «я никому не нужен в этом мире». Да кто кому нужен-то? Да никто никому. Но все общаются, держатся друг за друга, живут. Тимофей до самой смерти всегда её поддерживал мемасиками. Пафос и смешные клише – его беда, так сказала русичка. Они были всегда на связи с Тимкой. Он ей перестал писать как раз с с осени, а она и не заметила, ну то есть решила, что он занят. Она вообще не знала, в каком он городе. Она-то всё про себя рассказывала. Про маму, про мастерскую, про заказчиков, он – нет. Инесса не удивлялась. У богатых свои причуды, мамины заказчики тоже как правило молчаливы.
Смерть Тимофея оставалась не до конца понятной и спустя год, и два, и три. Его нашли повешенным в доме, то есть вторая его попытка, если так можно выразиться, если это не глумление, удалась на славу. Больше всех о причинах ухода знал Корней, но он не особо распространялся. Точно было известно, что на Тимофея было заведено уголовное дело и что он промышлял мошенничеством – ставками на спорт, и причиной кризиса послужило возбуждение дела. После школы
Зачем он так? Зачем? Если бы он сказал правду, она бы перестала переживать по поводу того, что не учится как все и чаще бы ему писала.
Глава вторая.
Пять дней после смерти Тимофея
Справлять Новый год в мастерской у Инессы давно стало традицией. Три прошлых года они справляли шумной компанией из класса: Лиза, Стася, Тимка и другие мальчишки с хоккея, ну и Лизин дебил, их одноклассник. В этот раз Инесса не позвала никого, кроме Корнея и Стаси. Она обиделась, что Тимку никто не пришёл проводить в последний путь. Лиза не пришла, потому что её не было в городе, а ребята знакомые, может, и были в городе-то. Стася написала в беседу, но никто не отозвался – полный игнор, не считая плачущих эмодзи – Инесса заскринила на память. Корней не стал писать в хоккейную группу, наверное решил не портить людям настроение перед праздниками. На хоккее никто и не знал наверное, там таких тимофеев, которые завершили, – воз и маленькая тележка, там не до того: все порвать друг друга готовы за место в команде, за шанс проявить себя. Правильно Стася говорит: закончили школу (хоккей) и всем на всё по фиг. Все предатели.
– Я вообще не при делах. – оправдывался Корней в ответ на Инессины предъявы. – Ты была его девушкой, могла бы сама пост разместить.
– Мне не даётся литература. У меня ЕГЭ на сорок семь.
– У меня на шестьдесят восемь, и что? Причём тут это?
– При всём, – огрызнулась Инесса. Она бы никогда не смогла разместить в соцсетях некролог, как это делают другие…
– Мы вообще эн-гэ будем встречать? Или будет поминальная молитва вместо праздника,– отмахивался Корней от вопросов Стаси о подробностях.
– Поминальная молитва будет, – кажется Инессе одной жалко Тимку, а всем остальным на его смерть фиолетово. – Он мне ничего не писал про дело и подписку о невыезде.
Но Корней обезоруживающе улыбнулся и стал заговаривать зубы.
Инесса горевала, но в общем и целом за три дня вполне пришла в себя. Пихту, купленную мамой, она наряжала с трепетом, почти все ёлочные игрушки дарил ей Тимофей. И пусть это китайские небьющиеся «дешёвки», «китайское барахло», пусть! Зато они – Тимофеевы, память это. Инесса решила: когда Стася и Корней уйдут, она снимет Тимофеев небьющийся ширпотреб и уберёт в самую красивую подарочную коробку. В этой коробке лежит ещё один предмет, реликвия – можно теперь так сказать. Как-то Тимка заходил к ней в мастерскую. Он высокий, Тимка. На кухне висят тарелки, керамика расписная: маме тарелки дарят – мама вешает. Тимка задел одну из тарелок, как-то так вышло. Она слетела с гвоздика и шмякнулась – раскололась почти пополам, зигзаг скола напоминал молнию.
– Не переживай, ничего страшного. Просто мы невысокие, вот и повесили низко, – стала уверять Тимку Инесса, панически шевеля извилинами, что теперь сказать маме – про Тимку Инесса не собиралась говорить, про его визит.
– Можно я возьму половинку себе, на память?
– Возьми, конечно.
– Я читал книгу, роман. Там был расколот медальон, и брат с сестрой узнали его по половинкам, приложили – вот он целый, так и узнали друг друга спустя много лет. Я дома на стену повешу половинку и буду тебя вспоминать. И ты не выбрасывай пожалуйста. Обещаешь? Станем взрослыми и соединим наши части. Вечно-то Тимка разговаривал намёками, вечно этот ненужный претящий её пафос.