Мерфи

Беккет Сэмюел Баркли

Тут Ниери умолк и драматическим жестом закрыл лицо руками.

– Мой бедный друг, – посочувствовал Вайли.

Ниери снял руки с лица и положил их на мраморную крышку столика прямо перед Вайли, который схватил их в бурном порыве сострадания и стал мять, словно массируя и поглаживая. Ниери закрыл глаза. Увы, это не остановило слезу. Веки человека не слезонепроницаемы (к счастью для человеческих глаз). Перед лицом такой печали Вайли и сам чувствовал себя очищенным в еще большей степени, чем после второго своего причастия.

– Не говори мне больше ничего, – взмолился он, – если твой рассказ причиняет тебе такую боль.

– Чтобы душу облегчить, найди с кем горе разделить, – припомнил или придумал Ниери поговорку.

Когда твою руку сжимают, чтобы этим продемонстрировать сострадание, высвободить ее так, чтобы сострадающий не обиделся,

дело настолько сложное, что Ниери на него не отважился и прибегнул к хитрости: он попросил сигарету. Более того, он пошел еще на одну жертву и позволил, чтобы ему снова наполнили чашку. И руки его получили свободу.

Девица Кунихэн, продолжил рассказ Ниери, сделав свое заявление, собралась уходить, а Ниери опустился сначала на одно колено, а потом на оба и стал молить выслушать его таким голосом, что она застыла на месте.

– Господин Ниери, – сказала она чуть ли не ласково, – я сожалею, если вам показалось, что я говорила с вами черство и бесчувственно. Поверьте, против вас лично я ничего не имею, и если бы я… если бы сердце мое не было занято, может быть, с течением времени, я бы… во мне бы… я бы совсем иначе стала к вам относиться… а сейчас – и вы должны это понять, господин Ниери, – сейчас я не могу… не могу должным образом оценить и принять ваши… ваши ухаживания. Попытайтесь простить и забыть меня!

– Ну, дело начинает принимать совсем иной оборот! – воскликнул Вайли и даже стал потирать руки.

И она опять попыталась уйти, и опять он остановил ее, на этот раз с помощью заверений, что ему нужно сказать нечто важное, касающееся не его самого, а Мерфи. И он описал ей, в каком состоянии и где в последний раз видели Мерфи, этого, так сказать, странствующего рыцаря.

– В Лондоне? – воскликнула Кунихэн. – В этой мекке всех тех, кто молод и стремится к финансовому благополучию!

Но этот воздушный шарик тщетных надежд Ниери тут же проколол быстрой зарисовкой этапов, по которым проходит такой «молодой и стремящийся» и которые завершаются «необеспеченной старостью и астматическим /дыханием». А затем Ниери совершил то, что, как он теперь понимает, является самой большой ошибкой, совершенной им на его жизненном пути: он принялся поносить Мерфи и уничижительно о нем высказываться…

А вечером того же дня он и сбрил свою бороду…

Они увиделись снова лишь месяца четыре спустя, в августе, когда Кунихэн намеренно, но под искусным прикрытием случайности чуть ли не столкнулась с ним на Главной Аллее. Она выглядела больной (она действительно была больна) и тут же сообщила Ниери, что так и не получала никаких весточек от Мерфи. А нельзя ли было бы как-нибудь с ним связаться, спросила она, а Ниери ответил, что он уже досконально изучил этот вопрос и поэтому может смело и уверенно сказать, что нет, такой возможности нет. Насколько ему, Ниери, известно, у Мерфи имеется лишь один родственничек, с которым он, Мерфи, поддерживает хоть какую-то связь, полубезумный дядя, в основном пребывающий где-то между Амстердамом и Шевенингеном, а девица Кунихэн стала говорить, что она не может отречься от молодого человека, от такого замечательного молодого человека, который, насколько ей известно – и ее сведения полностью отличаются от тех, которые ей сообщает Ниери, – уже накопил солидное состояние и продолжает его увеличивать с тем, чтобы ей не пришлось обходиться без некоторых небольших удобств и предметов роскоши, к которым она привыкла, и которого – молодого человека то есть – она по-прежнему очень любит и не откажется от своей любви, если у нее на это не будет иметься сверхдостаточных оснований, как то: получение юридически заверенного документа о его кончине; его отказ поддерживать с ней какие-либо отношения, причем в письменном виде, с его подписью, заверенной должным образом; неопровержимое свидетельство о его неверности или о его полном финансовом крахе. Она высказалась также в том смысле, что рада представившейся возможности сообщить обо всех этих… ээээ… в некотором роде переменах в ее жизненной ситуации господину Ниери, причем как раз накануне ее отъезда в Дублин… а господин Ниери, к слову сказать, выглядит намного… эээээ… моложе без бороды… и кстати, в Дублине ее всегда можно найти в гостинице «У Винна»…

На следующее утро Ниери закрыл Гимнастическую Школу, повесил на «Саде» большой висячий замок, утопил ключи и от Школы и от «Сада» в озере Ли и, сопровождаемый своей ^ame damn'ee, [62] мастером

на все руки по имени Купер, сел на первый же поезд, отправлявшийся в Дублин.

Единственным наблюдаемым в Купере человеческим качеством оказалась болезненная тяга к алкоголю как к лечебному средству против депрессии. До тех пор пока его удавалось удерживать от общения с бутылкой, он был незаменимым слугой. Купер был небольшого роста, одноглаз, серолиц, о трех тестикулах, всегда чисто выбрит и некурящ. Обладал он странной, какой-то загнанной походкой, похожей на таковую у дошедшего до дебилизма диабетика, оказавшегося в незнакомом городе. Складывалось впечатление, что Купер никогда не садился и никогда не снимал шляпу.

62

[62] Проклятая душа (фр).

И вот эта диковинная и, по всей видимости, весьма беспринципная личность была науськана на поиски Мерфи, причем все его сведения о последнем ограничивались пересказанным ему сообщением о том, что Мерфи видели лежащим во невменяемом состоянии на травке в Лондоне, в Гайд-Парке. Но Куперу и ранее удавалось разыскивать множество всяких разных типчиков, имея существенно меньше исходных данных. Отправив Купера на розыски в Лондон, Ниери должен был заняться своими собственными поисками, которые он собирался начинать с гостиницы «У Винни». Купер получил указание: по нахождении Мерфи ничего не предпринимать, а просто дать Ниери телеграмму.

Главной отличительной особенностью отношения Кунихэн к Ниери была регулярность изменений, происходящих в том, как именно она к нему относилась. Поочередно проявляя по отношению к Ниери жестокость и добросердечие, добросердечие и жестокость, она вполне могла обрадоваться его появлению в упомянутой ею при расставании гостинице, хотя в следующее же мгновение могла и рассердиться; смена ее настроений происходила с такой же закономерностью, как и изменение цветовых сигналов светофора – от зеленого через желтый к красному и назад к зеленому.

По обнаружении Кунихэн в вышеозначенной гостинице, ему было заявлено, что либо он оттуда сейчас же уберется, либо это сделает она сама. Ушел он, так и не узнав, кто же еще, кроме Кунихэн, пользуется «прекрасным комфортом», по словам рекламного объявления, и «завтраками, включенными в стоимость обслуживания». А вдогонку ему было сказано, что если он попытается заговорить с ней снова, не имея при себе… ээээ… бумаг и документов, достоверно доказывающих, как она ему когда-то говорила, что Мерфи либо ушел в мир иной, либо отказывается от нее, она вызовет полицию.

Как побитая собака, Ниери кое-как добрался до ночлежки на вокзале. Теперь все зависело от Купера. Если Куперу не удастся найти Мерфи, он, Ниери, как-нибудь утром отправится назад к той гостинице, расположится напротив входа и как только заметит ее, спускающуюся по лестнице и как обычно спотыкающуюся на каждой ступеньке, он примет мощное и быстродействующее слабительное.

А пока он ждал сообщений от Купера, никаких особых действий он предпринять не мог. Он начал, правда, не очень настойчиво, искать ниточку, которая могла бы помочь ему отыскать Мерфи в Дублине – если тот, конечно, переместился туда из Лондона – в аристократических кругах, в кругах торговых, среди землевладельцев, однако и эти слабые поползновения он, приведенный в ужас, быстро прекратил. Он попросил портье в фойе гостиницы «У Винни» передавать все телеграммы, которые могут приходить на его имя из Лондона, в пивную «У Муни», прямо напротив, в которой его всегда можно будет найти. Там он и просиживал целыми днями, пересаживаясь вдоль стойки бара с табурета на табурет; добравшись до последнего, он начинал движение в обратную сторону. Он не разговаривал с посетителями, даже со священниками, он не пил черное крепкое пиво, которое постоянно заказывал; он лишь перемещался с табурета на табурет вдоль стойки, заставленной бесконечной чередой бокалов пива, им заказанного и не выпитого, и думал о Кунихэн. Когда заведение закрывалось, он отправлялся в свою ночлежку на вокзале и там ночлежничал, а утром он не поднимался с постели до тех пор, пока пивная напротив гостиницы «У Винни» не открывалась. Время с 14.30 до 15–30 он посвящал посещению парикмахерской, в которой его брили. По воскресеньям он оставался весь день в ночлежке, о чем уведомлял портье в «У Винни», и думал о Кунихэн. Он даже потерял способность останавливать свое сердце.