Мэри Бартон
Шрифт:
«А сколько же, хозяюшка, мы должны оставить вам за хлеб и молоко для девочки?» (Я хотел было добавить: «И за ваши заботы о ней», – но язык у меня не повернулся, потому как по всему видно было, что делать ей это было приятно.)
«Нет, нет, – проговорила она, а сама взглянула на спину мужа, – тот и вовсе навострил уши, – мы ничего не возьмем за еду ребенка, даже если б ваша девочка съела в два раза больше».
Тут муж посмотрел на нее, да так грозно! Она поняла, что означает этот взгляд, подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Он чуть было не стряхнул ее руку, да только она совсем тихо сказала:
«В
Он не шевельнулся и не сказал ни слова, а она поглядела ему в лицо, а потом отвернулась – с таким тяжелым вздохом. Когда я подошел к ней расплатиться, она поцеловала заснувшую малышку. Чтобы муж потом ее не попрекал, я сунул под хлеб еще один шестипенсовик, и мы ушли. Оглянулся я и разглядел, что женщина исподтишка вытирает глаза краем передника, а сама уже готовит завтрак мужу. Больше я ее не видал. Но на небесах я ее узнаю.
Старик помолчал, вспоминая то далекое майское утро, когда он нес свою внучку вдоль нескончаемых изгородей, под цветущими платанами.
– Да больше и рассказывать-то нечего, милочка, – сказал он, когда Маргарет спросила, что было дальше. – Вечером мы добрались до Манчестера, и я узнал, что Дженнингс с радостью готов отдать мне малютку. Принес я ее домой, и с тех пор она всегда была моей отрадой.
Несколько минут все молчали – каждый думал о своем. Затем все вдруг сразу посмотрели на Мэри. Она сидела на своей скамеечке, положив голову отцу на колени, и спала крепко, как ребенок. Ее полуоткрытые губы, алые как ягоды остролиста, красиво выделялись на чистом, бледном лице, на котором в минуты душевного волнения, словно гвоздика, расцветал румянец. На нежных щеках лежала тень от черных ресниц, но еще большую тень отбрасывали на них пышные золотистые волосы, служившие сейчас девушке подушкой. Отец, с гордостью любуясь ею, расправил один из локонов, словно хотел показать окружающим длину и шелковистость ее волос. Это легкое прикосновение разбудило Мэри, и, как большинство людей в подобных обстоятельствах, она заявила, широко раскрыв глаза:
– А я вовсе не сплю. Я и не думала спать.
Даже отец ее не удержался от улыбки, а Джоб Лег и Маргарет громко рассмеялись.
– Не надо смущаться, – заметил Джоб, – что ж тут страшного, если ты заснула, устав слушать старика, которому вздумалось вспоминать прошлое. Ничего в этом нет удивительного. А вот сейчас постарайся не спать: я хочу прочесть твоему отцу одни стихи, которые написал ткач, вроде нас. Тот, кому удалось соткать такие стихи, большой молодец – это уж точно.
И, надев на нос очки, старик откинул назад голову, скрестил ноги, откашлялся и стал читать стихотворение Сэмюела Бэмфорда [55] , которое он где-то достал.
Помилуй бог несчастных бедняков,
Что зимним утром тянутся уныло
На улицу из сумрачных углов,
Где их от непогоды ночь укрыла.
Над девушкою сжалься ты, что там
Стоит, как заблудившийся ягненок.
Как холодно ее рукам, ногам,
Бедняжка, ведь совсем еще ребенок.
[55] БэмфордСэмюел (1788-1872) – английский рабочий поэт, ткач по профессии; за стихотворение, направленное
Застывшая печаль в ее глазах,
Не тает снег на черных волосах,
Лохмотьями едва прикрыта грудь.
Молю, господь, суровым к ней не будь!
Помилуй бедняков!
Вон из ворот несется детский плач.
Младенца рваной шалью мать укрыла,
Чтоб зимний холод, нищеты палач,
Не свел его безвременно в могилу.
Как хочется согреть ребенка ей
Дыханьем губ, что посинели жутко!
Пронизывает холод до костей
И мать, и бесприютного малютку.
Как слезно молит материнский взор,
Какие в нем отчаянье, укор,
Когда проходят с хлебом перед ней.
О боже, помоги, несчастной, ей!
Помилуй бедняков!
Вот юноша бредет. Весь вид его
О голоде твердит и злой кручине.
Вокруг себя не видя ничего,
Он видит лишь съестное на витрине.
Его босым, израненным ногам
Как будто нипочем ни снег, ни холод.
Он все идет, куда, не зная сам,-
Сейчас его терзает только голод.
Как жадно корку хлеба он жует!
Голодного голодный лишь поймет.
Где заработок бедному найти?
О боже, помоги ему в пути!
Помилуй бедняков!
Я встретился с почтенным стариком,
Невзгодами согбенным и годами.
Рубашки нет под старым сюртуком,
И шляпа нависает над глазами.
Порой он смотрит пристально кругом,
Как будто тщась сквозь мрак и непогоду
Друзей увидеть, за его столом
Любивших пировать в былые годы.
Но тех унес неумолимый рок,
А тем он, разорившись, стал далек,-
Они его теперь не узнают.
Господь, даруй несчастному приют!
Помилуй бедняков!
Помилуй бог несчастных бедняков,
Ютящихся в подобиях жилища
Среди покрытых вереском холмов,
Дрожащих без огня, одежды, пищи.
Как мало знает мир об их беде,
О тех, кто уповает лишь на небо,
Сгибаясь в изнурительном труде
С утра до ночи ради корки хлеба.
Ужели без надежды, день за днем
К могиле им идти таким путем?
Ужели только голод, только гнет
И только горе в будущем их ждет?
Нет, бог, восстав, поможет беднякам!
– Аминь! – торжественно и печально произнес Джон Бартон. – Мэри, доченька, не могла бы ты записать для меня эти стихи… если, конечно, Джоб не возражает.
– Ну, что ты! Чем больше народу их услышит и прочтет, тем лучше.
Мэри взяла бумажку со стихотворением и на другой день переписала прекрасные стихи Бэмфорда на чистый листок «валентинки» [56] , окаймленный узором из сердец, пронзенных стрелами («валентинки», которую, как она полагала, прислал Джем Уилсон).
[56] …чистый листок «валентинки»… –В Англии существует обычай, по которому юноши в день святого Валентина (14 февраля) анонимно посылают своим возлюбленным какой-нибудь подарок; чаще всего это – художественно оформленный листок с поздравлением, именуемый «валентинкой».