Мертвец
Шрифт:
Хоть дом Фравака и назывался кельей, как и подобает жилищу священнослужителя, в роскоши его убранство могло переплюнуть даже замок. Дом располагался рядом с центральным храмом, и представлял собой двухэтажный особняк с большой прилегающей территорией. Приёмная дастура уступала в размерах графским покоям, но здесь обосновалось гораздо больше ценных вещей, нежели в жилище лорда: золотые канделябры, махровый ковёр под ногами, посуда из чистого золота, несколько резных стульев и стол работы лучших мастеров графства. А чего стоила библиотека на нескольких дубовых стеллажах! Целое состояние, которое мог себе позволить
Пухлый дастур развалился в кресле у камина и своим добродушным взглядом лениво наблюдал за сидящим напротив высокопоставленным гостем. На его оплывшем лице с тройным подбородком застыла лёгкая улыбка. Поверх белой мантии висел золотой медальон в виде такого же, как и на стене, знака.
– И что ты думаешь, друг мой, по поводу всего этого? – спросил Ардван, когда изложил свои мысли.
Лицо Фравака скривилось в понимающей усмешке:
– Я думаю, Отец-покровитель не будет против того, чтобы завладеть прибыльными рудниками на востоке. Лучше не давать ему повод.
– Но зачем Железноликому и Отцу этот поход, тем более в такое тяжёлое время? Он только ослабит королевство.
– Дела Божьи всегда на первом месте, – провозгласил Фравак, подняв палец вверх и сделав притворно благочестивую гримасу, – заразу ереси нужно остановить, и Отец-покровитель полагает, что это следует сделать именно сейчас. Весь юг поглощён напастью. Если своевременно не приять меры, Катувеллания лишится благодати Всевидящего, а заодно и торговых портов на Зелёном море, что, сам понимаешь, недопустимо.
– Хочешь сказать, южные герцогства могут отойти от короны? – уточнил граф.
– Более того, они уже это делают. Герцог Редмундский мнит себя практически королём и по последним слухам собирает в своём замке коленопреклонённых и наёмников. Интересно, зачем? Так что отказ от участия может быть приравнен к пособничеству врагам короны… и еретикам.
– Годрик должен понимать, как тяжко вести войны без золота.
– Южные территории дают больше, чем это захолустный северный домен: там выход к морю и торговым путям, а тут? Будь у тебя хоть сотня рудников, вряд ли ситуация изменится в нашу пользу. Кроме того, пара прибрежных графств является личными вассалам Отца-покровителя.
– Годрик и Отец сидят слишком далеко, они не ведают того, что здесь происходит, и в каком мы отчаянном положении, – грустно покачал головой Ардван.
– И объяснять им сейчас бесполезно. Будь сейчас здесь кто-то другой, я бы сказал, что Всевидящий усмотрит, как распорядиться Своим воинством и отведёт руку врагов. Но тебе не стану заливать в уши этот благостный бред. Да, король не всезнающий, и Отец-покровитель не всезнающий, но отказ от участия в кампании может оказаться чреват. Особенно, если учесть, что у тебя в замке под боком сидит этот мерзкий тип Лаутрат, который только и ждёт любого промаха с нашей стороны. Сдаётся мне, Его Святейшество не просто так отправил апологетов(4) присматривать за нравами королевских вассалов. Апологета не пошлёшь на все четыре стороны, особенно, если с ним полсотни боевых
Ардван сидел, откинувшись в кресле, и устало глядел в огонь, который уютно потрескивал в камине и отблесками падал на суровое, немолодое лицо лорда, скрывавшее непроницаемой маской бурю душевных терзаний.
– Я, кстати, вот о чём хотел с тобой поговорить, – прервал размышления дастур, – извини, что вмешиваюсь в личную жизнь, но всё же, это моя… скажем так, прямая обязанность, как твоего духовного наставника.
– Ну? – недовольно произнёс Ардван, возвращаясь мыслями в «келью».
– Ты сильно дорожишь своей возлюбленной, этой, как её…
– Эстрид, – напомнил граф. – А в чём дело?
– Если поедешь на войну, в Нортбридже ей оставаться нельзя. Вся хошедарианская церковь в моём лице не сможет её спасти от козней графини. Что станет с бедной девочкой? У Берхильды наверняка найдётся для неё пара убийц.
Ардван почесал бритый подбородок:
– Что предлагаешь?
– Увезти из графства и подальше.
– Я думал об этом. Знаешь, мой друг, твоя правда. Берхильда – жестокая женщина. Боюсь представить, какие мерзости она может натворить в моё отсутствие. Но куда спрятать Эстрид?
– Кажется, есть у меня одна мысль… – медленно произнёс Фравак.
***
Когда Ардван вернулся домой, общий зал был уже наполнен людьми: придворные сидели за столом, а слуги суетились, разнося блюда. Последний год рацион обитателей замка всё больше походила на пищу простых землепашцев. Даже мясо подавали не каждый день, а белый пшеничный хлеб обычно заменяли ржаным, сыры и колбасы тоже пропали со стола. Многие роптали, говорили, что едят, как безродные сервы, но граф оставался непреклонен: кто знает, как долго продлится голод?
Из всего убранства зала сразу бросалось в глаза огромное пурпурное знамя, висящее над внушительных размеров камином. На полотне красовался герб графов Нортбриджских – мифическая хищная птица с загнутым клювом, держащая в четырёх когтистых лапах змею. На возвышенности рядом с камином располагался отдельный стол, за которым уже восседали Берхильда и Нитхард – двенадцатилетний сын Ардвана. Графиня застыла в важной горделивой позе, пристально следя за слугами холодными, бесцветными глазами, и когда Ардван вошёл в зал, лишь на миг повернула к нему своё бледное лицо. Не обращая внимания на привычное равнодушие супруги, граф занял место рядом с ней.
Берхильда была значительно моложе мужа. Сейчас её высокую, стройную фигуру облегало платье из бардового бархата, а длинные светлые волосы покоились под сетчатой накидкой. Грубоватое, нордическое лицо женщины могло считаться привлекательным, если бы не одна особенность: резкость, холодность и надменность, непрестанно сквозившие в мимике, из-за чего графиня чаще всего производила на людей отталкивающее впечатление. Берхильда принадлежала древнему роду Рёнгвальд – выходцам из северных земель. Ныне лорды из этого семейства правили несколькими доменами в центральном королевстве и даже служили при дворе Железноликого. Женившись на ней, Ардван получил могущественных родственников, но счастья в семейной жизни так и не обрёл. Он никогда её не любил, и неприязнь к супруге росла с каждым годом.