Мещане
Шрифт:
– И за дело!.. Зачем же вызывать на такие разговоры, когда кто их сам не начинает...
– Я их теперь и не начну больше никогда с ней!..
– сказала дама и при этом от досады сделала движение рукою, от которого лежавшая на перилах афиша полетела вниз.
– Ах!
– воскликнула при этом дама совершенно детским голосом и очень громко, так что Янсутский вздрогнул даже немного.
– Что такое?
– спросил он.
– Посмотри, я афишу уронила, - продолжала дама, загибая голову вниз, вон она летит и прямо-прямо одному старичку на голову; а он и не чувствует ничего, ха-ха-ха!
И дама, откинувшись на задок кресла, начала хохотать.
–
– унимал ее Янсутский.
– Не могу, не могу удержаться!..
– говорила дама.
Янсутский покачал только с неудовольствием головой и, встав со стула, начал поправлять ремень у своей сабли.
– А ты разве не поедешь ко мне ужинать? У меня папа будет и привезет устриц!
– проговорила дама.
– Бог с ним, с твоим папа, и с его устрицами... Мне еще нужно в одном месте быть.
– Так вот что...
– начала дама, и голос ее как бы изменил своей обычной веселости.
– Каретник опять этот являлся: ему восемьсот рублей надобно заплатить.
Что-то вроде кислой гримасы пробежало по лицу Янсутского.
– Заплатил уж я ему, - отвечал он с явной досадой.
– И потом...
– продолжала дама, голос ее все еще оставался каким-то нетвердым, - из магазина от Леон тоже приходили, и ты, пожалуйста, скажи им, чтобы они и не ходили ко мне... я об этих противных деньгах терпеть не могу и разговаривать.
– А вещи когда берешь, это любишь?
– заметил ей ядовито Янсутский.
– Вещи я, конечно, люблю, а потом я хотела тебе сказать, - сердись ты на меня или не сердись, но изволь непременно на нынешнее лето в Петергофе дачу нанять, или за границу уедем... Я этих московских дач видеть не могу.
– Успеем еще это сделать, - отвечал Янсутский, уже уходя.
– Непременно же!
– крикнула ему вслед дама.
В продолжение всего этого разговора генерал с золотым аксельбантом не спускал бинокля с ложи бабочке подобной дамы, и, когда Янсутский ушел от нее, он обратился к стоявшему около него молодому офицеру в адъютантской форме:
– Это madame Мерова, если я не ошибаюсь?
– Да-с!
– отвечал адъютант.
– И в ее ложе, по обыкновению, Янсутский!..
– продолжал генерал.
– Как всегда!
– отвечал с улыбкой адъютант.
– Очень, говорят, она дорого ему стоит!
– прибавил он негромко.
– Дорого?
– полюбопытствовал генерал.
– Тысяч двадцать пять в год!
– объяснил адъютант.
– Ого, сколько!..
– произнес негромко, но заметно одобрительным тоном генерал.
При разъезде Бегушев снова в сенях встретился с Янсутским, который провожал m-me Мерову. Янсутский поспешил взаимно представить их друг другу. Бегушев поклонился m-me Меровой с некоторым недоумением, как бы не понимая, зачем его представляют этой даме, а m-me Мерова кинула только пристальный, но короткий на него взгляд и пошла, безбожнейшим образом волоча длинный хвост своего дорогого платья по грязному полу сеней... От рассеянности ли она это делала или от каких-нибудь мыслей, на минуту забежавших в ее головку, - сказать трудно!
К подъезду первая была подана карета m-me Меровой, запряженная парою серых, в яблоках, жеребцов. M-me Мерова как птичка впорхнула в карету. Ливрейный лакей захлопнул за ней дверцы и вскочил на козлы. Вслед за тем подъехал фаэтон Янсутского - уже на вороных кровных рысаках.
– Кто это именно дама, с которой вы меня познакомили?
– спросил его Бегушев.
–
– Нельзя, знаете, я человек неженатый. Она, впрочем, из очень хорошей здешней фамилии, и больше это можно назвать, что par amour!*. Честь имею кланяться!
– И затем, сев в свой экипаж и приложив руку к фуражке, он крикнул: - В Яхт-клуб!
______________
* по любви! (франц.).
Кровные рысаки через мгновение скрыли его из глаз Бегушева.
Нет никакого сомнения, что Янсутский и m-me Меровою, и ее каретою с жеребцами, и своим экипажем, и даже возгласом: "В Яхт-клуб!" хотел произвесть некоторый эффект в глазах Бегушева. Он, может быть, ожидал даже возбудить в нем некоторое чувство зависти, но тот на все эти блага не обратил никакого внимания и совершенно спокойно сел в свою, тоже очень хорошую карету.
Кучер его, выбравшись из ряда экипажей, обернулся к нему и спросил:
– За Москву-реку прикажете ехать?
– Туда!
– отвечал Бегушев.
Кучер поехал.
Глава II
На Таганке, перед большим домом, украшенным всевозможными выпуклостями, Бегушев остановился. В доме перед тем виднелся весьма слабый свет; но когда Бегушев позвонил в колокольчик, то по всему дому забегали огоньки, и весь фасад его осветился. На все это, разумеется, надобно было употребить некоторое время, так что Бегушев принужден был позвонить другой раз. Наконец, ему отворили. Он вошел и сделал невольно гримасу от кинувшегося ему в нос запаха только что зажженного фотогена{9}. Три приемные комнаты, через которые проходил Бегушев, представляли в себе как-то слишком много золота: золото в обоях, широкие золотые рамы на картинах, золото на лампах и на держащих их неуклюжих рыцарях; потолки пестрели тяжелою лепною работою; ковры и салфетки, покрывавшие столы, были с крупными, затейливыми узорами; драпировки на окнах и дверях ярких цветов... Словом, во всем чувствовалась какая-то неизящная и очень недорогая роскошь. В этих комнатах не было никого; но в четвертой комнате, представляющей что-то вроде женского кабинета, Бегушев нашел в домашнем туалете молодую даму, сидевшую за круглым столом в покойных креслах, с глазами, опущенными в книгу. Это была та самая Домна Осиповна, о которой упоминала m-me Мерова. При входе гостя Домна Осиповна взмахнула глаза на него, нежно улыбнулась ему и, протягивая свою красивую руку, проговорила как бы не совсем искренним голосом:
– А я было и ждать вас совсем перестала, - досадный этакой!
– Виноват, опоздал: я в театре был, - отвечал Бегушев, довольно тяжело опускаясь на кресло, стоявшее против хозяйки. Вместе с тем он весьма внимательно взглянул на нее и спросил: - Вы все еще больны?
– Да, у меня здесь вот очень болит, - сказала Домна Осиповна, показывая себе на горло, кокетливо завязанное батистовым платком.
– Но что же доктор, как объясняет вашу болезнь?
– продолжал Бегушев уже с беспокойством.
– А бог его знает: никак не объясняет!
– отвечала Домна Осиповна. Она, впрочем, вряд ли и больна была, а только так это говорила, зная, что Бегушеву нравятся болеющие женщины.
– Главное, досадно, что курить не позволяют!
– присовокупила она.
– Ну, это еще беда небольшая!
– заметил ей Бегушев.
– Да, я знаю, вы даже рады этому!
– сказала Домна Осиповна.
– Однако что же я не спрошу вас: вы чаю, может быть, хотите?
– Ежели есть он, - отвечал Бегушев.