Мещане

Писемский Алексей Феофилактович

Мерова вспыхнула.

– У Александра Ивановича отец мой живет; ты же, я слышала, вышла замуж, а потому не зависишь от себя!..
– проговорила она.

– Я никогда ни от первого, ни от второго мужа не была в такой зависимости, потому что если им дать волю, так они возьмут их две, три!..

Домна Осиповна так резко отозвалась о мужьях потому, что у ней перед самым отъездом вышла сильная перебранка с супругом, по причинам несколько отдаленным. Перехватов, как только разнесся слух о возможности для Домны Осиповны банкротства, утратил к

ней всякую внимательность, нежность и угодливость. Домна Осиповна, конечно, отгадала истинную причину его холодности и окончательно убедилась, что в душе он подлец; Бегушев показался ей сравнительно с ним полубогом по благородству своих чувств; он бесился на нее, когда она наживала деньги, и никогда бы, конечно, не кинул ее при какой-нибудь денежной беде. Все это она до поры до времени таила и не высказывала мужу; но когда он услыхал, что Домна Осиповна хочет посетить Мерову, вскипятился и сказал ей повелительным голосом:

– Вам не следует туда ездить!

Домна Осиповна сначала посмотрела ему в лицо, мгновенно утратившее весь свой румянец, и тоже произнесла не очень нежно:

– Почему же не следует?

– Потому что господин Бегушев, у которого живет Мерова, ваш старый поклонник!
– ответил ей муж.

– Что ж из того, что он старый мой поклонник; женясь на мне, вы знали это!
– возразила Домна Осиповна.

– Мало ли что было прежде, но теперь возобновлять это знакомство неприлично, - проговорил Перехватов.

Тут уж более Домна Осиповна не выдержала.

– А вам прилично целые дни не бывать дома и объезжать под видом практики ваших бывших обожательниц и приискивать, может быть, еще новых?

Что муж делает это, Домна Осиповна твердо была в том убеждена.

– Между нами одна разница, - продолжала она с дрожащими губами и раздувшимися ноздрями.
– Вы с ваших обожательниц берете деньги за визиты, а я к Бегушеву еду даром, и не к нему даже, а к моей больной подруге!

Намек этот был очень оскорбителен для Перехватова, тем более что прямо на него он и возразить ничего не мог, так как с самой Домны Осиповны побирал порядочные деньги за свои любовно-врачебные посещения.

– Вас надобно освидетельствовать в умственных способностях; у вас тут немного тронулось от ваших истерик и капризов!
– проговорил он, показывая себе на лоб.

– Я знаю, что вы этого желаете и добьетесь, вероятно, потому что все употребляете, чтобы я умерла или помешалась, - подхватила Домна Осиповна.

Далее супруги от напора гнева не в состоянии были говорить, и вскоре доктор уехал в больницу свою, а Домна Осиповна поехала к Меровой с великим желанием встретиться с Бегушевым.

– Александр Иванович заходит к тебе иногда?
– спросила она Елизавету Николаевну.

Мерова при этом вопросе нахмурилась.

– Редко!
– ответила она нехотя; но вдруг, как бы в опровержение того, вошел Бегушев; при появлении его лицо Домны Осиповны просияло, а у Меровой оно приняло свойственное ему выражение отчаяния.

У Бегушева

все это не свернулось с глазу. Домна Осиповна, впрочем, своей набеленною и старающеюся улыбаться физиономиею показалась ему гадка. Он ей наскоро и молча поклонился и обратился ласково к больной.

– Как вы себя чувствуете?
– сказал он.

– Очень нехорошо!
– отвечала та, закидывая свои маленькие ручки на голову.

– Но граф вчера был у меня и сказал, что ты вовсе не так серьезно больна, как я тебя нашла!
– вмешалась в разговор Домна Осиповна.

– Граф, может быть, думает, что я не серьезно больна, но я больна и даже желаю еще больнее быть, чтоб умереть скорее!
– произнесла Мерова.

– Но ты забываешь окружающих тебя!.. Какое горе, я думаю, для них твоя болезнь!..
– язвила Домна Осиповна.

– Ах, окружающим меня все равно это! Еще порадуются, когда я умру!.. воскликнула Елизавета Николаевна, насколько у ней достало голоса.

Бегушев очень хорошо понимал, что обе эти госпожи прохаживались на его счет, но Меровой он еще прощал, а Домне Осиповне - нет, и решился ее отделать.

– Елизавету Николаевну волнуют наши разговоры, а это ей вреднее всего, - сказал он с резкостью.

Домна Осиповна даже сквозь белила покраснела.

– Извините, я не знала, что мои слова могли почему-либо взволновать Лизу! Вы позволите мне, по крайней мере, закурить пахитоску?
– проговорила она.

– Больная сама не курит, и при ней тоже не велено курить, - отказал ей и в том Бегушев.

Домна Осиповна видела, что он с умыслом говорил ей дерзости, и назло ему, а также и Меровой, решилась продолжить свой визит.

– Александр Иванович до сих пор еще, кажется, сердится на меня, хотя я в разлуке моей с ним нисколько не виновата!
– отнеслась она к Елизавете Николаевне, у которой опять появилось отчаяние в лице.

Наглость и бесстыдство Домны Осиповны поразили Бегушева.

– О какой это разлуке вы вспоминаете, о которой я давно и забыл... проговорил он презрительно-насмешливым тоном.

– Вы забыли?.. Это хорошо и может послужить уроком для других женщин, как вас понимать!
– не унималась Домна Осиповна.

Бегушев насильственно рассмеялся.

– Если вам нечего другого делать, так хоть всех в мире женщин поучайте, как меня понимать!
– проговорил он, вставая, и, сказав Меровой, что он потом зайдет к ней, ушел, не поклонившись Домне Осиповне.

Та осталась решительно рассвирепелой тигрицей.

– Я тебе еще прежде говорила и писала, что это за человек! Побереги себя хоть перед смертью в отношении его!
– говорила она, забыв всякое приличие.

– От чего мне себя беречь?
– возразила ей Елизавета Николаевна слабым голосом.

– Знаю я, chere amie*, знаю! Меня нельзя обмануть, и вот к тебе моя просьба теперь: когда он бросит тебя, то напиши мне, - я возьму тебя к себе!
– произнесла она взволнованным голосом и, поцеловав больную, уехала.