Мещане
Шрифт:
Граф сделал вид, что тоже от горести едва идти может.
Бегушев таким образом остался один около трупа.
Единственная свеча тускло горела на комоде; около нее стояли склянки с недоконченными лекарствами; на столике еще сохранился разложенный пасьянс; где-то под полом шеберстели{321} мыши или что-нибудь другое. Бегушеву сделалось не то что страшно, но как-то жутко.
– Лиза, Лиза, неужели ты умерла?
– шепнул он и ущипнул ее лицо, грудь; но Елизавета Николаевна оставалась неподвижною.
Бегушев махнул рукой и ушел в свою комнату,
– Еще одна смерть около меня, - говорил он сам с собою, - а может быть, даже и жертва моя. Точно упас я смертоносный{321}: все, что приближается ко мне, или умирает, или погибает.
Наутро, взглянув в окно, Бегушев увидел у ворот своих человек двадцать мужчин в поддевках, в шубенках, с которыми Прокофий перебранивался. Бегушев догадался, что это были набежавшие, как вороны на труп, гробовщики, и отвернул глаза от окна.
В зале тем временем обряжали и клали покойницу на стол. Часов в двенадцать приехал доктор. Бегушев вышел к нему.
– Испытайте, умерла ли она?
– сказал он.
Доктор вскрыл покойнице жилу, но кровь не пошла.
– Умерла!
– проговорил он и, побыв еще немного, распрощался с Бегушевым.
Тот воротился в свою комнату.
Вскоре пришли священники, засветили свечи и начали служить панихиду. Бегушев, никогда не могший переносить поповского пения, ушел совсем из дому.
В церковь на похороны он, впрочем, пришел и был по наружному спокоен: он не хотел перед посторонними обнаруживать, что Елизавета Николаевна была ему близка. Будет уж: довольно ее бесславили из-за других!
Глава X
Над Домной Осиповной тоже разразились беды немалые. Янсутский успел схлопотать, чтобы по делам умерших Олуховых учредился в Сибири конкурс, и сам, будучи выбран председателем сего конкурса, уведомил о том Домну Осиповну официальным письмом, прося ее вместе с тем объяснить ему, что приняла ли она наследство после мужа или нет. Домна Осиповна, потрясенная страхом, сначала обратилась за советом к мужу, но, тот, объявив, что в этих делах ничего не понимает, уехал на практику. Домна Осиповна, почти не сознающая, что она делает, отправилась в контору к Грохову, чтобы умолить его принять на себя ходатайство против Янсутского. В конторе ей первоначально сказали, что Григорий Мартынович очень болен и никого не принимает, кроме своих старых клиентов. Домна Осиповна объяснила, что она тоже старая его клиентка - госпожа Перехватова, бывшая Олухова. Услышав последнюю фамилию, ее сейчас же пустили к Грохову, который с отекшим лицом и с ногами, окутанными в плед, лежал на кушетке.
– Грохов, вы были всегда так добры ко мне, и я приехала просить вашей помощи!..
– проговорила Домна Осиповна, опускаясь от волнения и усталости на стул; слезы текли по ее щекам и делали борозды на белилах.
– Сколько имею сил, - готов служить, - отвечал тот глухим и не совсем приязненным голосом.
– Вы, кажется, больны очень; что такое с вами?
– спрашивала Домна Осиповна.
– У меня водянка!
– проговорил Грохов, и
– Господи, что же это такое?
– воскликнула Домна Осиповна и затем, глядя с участием на Грохова, продолжала: - Вы слышали, Янсутский хочет меня совсем разорить?
– Слышал!
– И в самом деле он может разорить меня?
– Может.
Холодная дрожь пробежала по всем нервам Домны Осиповны.
– Но, Григорий Мартынович, возьмите с меня какие хотите деньги, но не дайте мне погибнуть! Я всегда вам платила честно.
Грохов слушал Домну Осиповну с нахмуренными бровями.
– Я не могу по этому делу быть вашим ходатаем: я поверенный от конкурса, - сказал он.
– Откажитесь от них!.. Они скорее вас обманут, чем я!..
На лице Грохова пробежало что-то вроде усмешки.
– Раз взявшись, этого уж нельзя делать!.. Иначе под суд попадешь!.. возразил он.
– Значит, вы совершенно с ними в участии?
– Я не участник в деле, а только ходатай по нему, и не лично даже буду вести его, а мой помощник по передоверию от меня, - едва имел силы договорить Грохов и застонал от невыносимейшей, по-видимому, боли.
– По крайней мере посоветуйте, что я должна делать? Нам обоим осталось жить недолго! Сжальтесь, хоть во имя этого, надо мной!
– продолжала молить его Домна Осиповна.
– Ну, как вам недолго... Мне - так точно, что недолго!..
– пробормотал он, не переставая стонать.
– Нет, вы должны жить для спасения несчастных женщин!
При этих словах Домны Осиповны Грохов опять как будто бы усмехнулся: он никак себя не воображал заступником и спасителем женщин; но как бы то ни было, к Домне Осиповне почувствовал некоторую жалость, припомня, сколько денег он перебрал с нее.
– По-моему, вам всего лучше помириться с Янсутским.
– Каким образом я могу с ним помириться?
– спросила Домна Осиповна.
– Дать ему или там конкурсу отступного, чтобы они вас не касались, свел на любимый свой способ устраивать дела Грохов.
– Но Янсутский бог знает что с меня потребует!
– произнесла Домна Осиповна. Целый ад был вдвинут ей в душу этим советом Грохова. "Что же это такое: собирать, копить, отказывать себе во многом, - все это затем, чтобы отдать свои средства черт знает кому и за что!.." - думалось ей.
– По закону они ничего не могут получить с меня. Я из наследства мужа ни копейки не прожила! Где же справедливость после этого!
– воскликнула она.
– Да вы не отказались от наследства, а приняли его, - возразил Грохов. "Конечно...
– вертелось было у него на языке, - существуют и другие статьи закона по этому предмету..." Но он не высказал этого из боязни Янсутского, зная, какой тот пройдоха, и очень возможно, что, проведав о советах, которые бы Грохов дал противной стороне, он и его, пожалуй, притянет к суду. Обратитесь к какому-нибудь другому адвокату, а я умираю, - мне не до дел! заключил он и повернулся к стене.