Мещанка

Серов Николай Васильевич

— Вот это хорошо! Вот это разговор! — воскликнул Воловиков и тоже выпил.

— Павел Васильевич, не стесняйтесь. Кушайте, тут ведь все свои. Да садитесь вот сюда… — проговорила Надя и пододвинула ему закуски.

Она села рядом с ним оживленная, веселая, в легком пышном платье. От ее близости и от выпитого вина Павлу Васильевичу стало приятно. «Да черт с ними со всеми и со всем», — думал он, с удовольствием закусывая всем, что предлагали Надя и Лидия Григорьевна. Он не заметил, как довольные Воловиков и Лидия Григорьевна

переглянулись с Надей и она ответила улыбкой: «Надо знать, как с ним обходиться».

Павлу Васильевичу все казалось хорошо, просто. Только отяжелели руки и чуточку кружилась голова.

— Хорошо закусил! — откровенно сказал он. — Теперь надо закурить. С вашего разрешения, я выйду, — обратился он к Лидии Григорьевне.

— Да что вы, что вы, Павел Васильевич, курите здесь! — захлопотала она около него. — Честное слово, иногда приятно ощущать запах папирос. Чувствуешь — мужчина в доме. Пересаживайтесь сюда, здесь удобней. — И она усадила его на диван рядом с Воловиковым, ставя перед ними на столик пепельницу. — Вот теперь и остальных можно ждать, — добавила она, рассмеявшись. — Надя у меня молодец.

— Я, Павел Васильевич, рад за вас, — заговорил Воловиков с обычной своей любезностью, куря и с улыбкой поглядывая на него. Вино на Воловикова не действовало, он только чуть-чуть порозовел.

— Ну, очень приятно, — сразу насторожился Павел Васильевич.

— Я понимаю, понимаю, — с примирительной расположенностью, тихо и доверчиво продолжал Воловиков. — Наши прежние отношения создали такую стенку между нами… Ваше отчуждение не обижает меня, оно естественно. Всегда ведь лучше откровенность, чем притворство.

— Конечно.

— И я со всей откровенностью должен сказать, что в драке между нами вы были правы.

— А вам не кажется, что между нами драки-то никакой и не было? — обернувшись к Воловикову, спросил Павел Васильевич. «Откровенность, откровенность… — про себя усмехнулся он, — знаю я твою откровенность, слышал. Но давай, давай пой. Репетиция кончилась, начинается действие…»

— Тем лучше, и очень хорошо, — по-своему поняв его, обрадовался Воловиков. — Я ведь тоже не злопамятен. Хотел только быть открытым до конца.

— До конца? — встретившись с ним взглядом переспросил Павел Васильевич.

— До конца.

— Ну что же, до конца, так до конца, говорите.

— Меня как-то все совесть мучает. Ошибался, горячился. А зря. И хочется мне снова на завод, хочется. Тянет туда. Если бы можно, я бы просил вас…

«Вот оно что, — подумал Павел Васильевич. — А впрочем, чем черт не шутит…»

— Значит, поняли все, как нужно?

— Понял, Павел Васильевич, — приложив руку к сердцу, ответил Воловиков, — до конца все передумал и понял.

— Хорошо. Если спор или драка, как вы говорите, научили вас чему-то, это хорошо. Приходите, поговорим в парткоме, в завкоме. Я думаю, возражений

не будет. Только не понимаю, зачем такая подготовка к этому разговору, да и место неподходящее, — пожав плечами, сказал он и посмотрел на Надю.

— Ну, Павел Васильевич, — обиделась Надя, — вы, право, сегодня не на ту ногу встали. Не могу же я разговоры по рецепту заказывать. Василий Ильич ничего особенного не сказал. Может, ему надобно прийти на работу?

— Извини, Наденька, видимо, я действительно встал не на ту ногу, — проговорил он виновато.

— Простите, Павел Васильевич, но всего один вопрос, и я молчу. Я понимаю вас. Сам бывал в таком положении… Что вы можете мне предложить? Это ведь моя жизнь. Я думаю, вы понимаете меня?

— Зачем столько извинений! Конечно, понимаю. Тяжело вам. Но ведь я один ничего не решаю и ответа конкретного не дам. Дело ведь о жизни человеческой — надо посоветоваться.

— Но ваше слово будет не последним?

— Мое слово… я считаю, что работу мастера в цехе вам можно поручить. И забудем, что было. Я доволен, что…

— Вы серьезно, Павел Васильевич? — меняясь в лице, перебил Воловиков.

Павел Васильевич считал, что только цех, рабочая среда исправят Воловикова, и его вспышка была обидной.

— Простите, я вас не понимаю. Вы же сейчас говорили, что всё поняли, что вас тянет на завод, а не на какое-то место на заводе. Это вещи разные. Надо было прямо и говорить.

— Вы поняли, что сейчас мне можно дать тряпку и заставить станок вытирать?! Да когда вам доверяли только поковки на подогрев носить, я был уже инженером. Понятно? — закричал Воловиков. — Чин стал. Что хочу, то и ворочу! А я-то полагал, что с вами можно говорить как с порядочным, интеллигентным человеком.

— Василий Ильич, Павел Васильевич, что это такое? — вмешалась Надя. — Именины же у меня, а вы ссоритесь. Работа, завод… Я прошу: забудьте это на сегодняшний вечер.

— Эх, Воловиков, Воловиков! — вздохнув, сказал Павел Васильевич. — Сколько в вас злости… Но запомните одно: если бы я и договорился с вами, лучше бы для вас не было. Уважайте работу — и наплевать на меня. Все ведь очень просто.

— Ясно, чего проще. Дали работу — и вваливай. Какую — это неважно, — съязвил Воловиков. — Мне и без вас это предлагали.

— А все, что вы говорили мне, нужно вам, чтобы получить чин повыше и оклад побольше? Деньги вам нужны, а не завод, чин, а не работа. Вы правы, со мной об этом говорить бесполезно.

— Ну, мама, — воскликнула Надя, — иди сюда, разними их. Они меня просто не уважают. — И, с укоризной посмотрев на Павла Васильевича, добавила: — Ведь вы же пришли не настроение мне портить. Я думала… Я другого ждала.

— Молчу, Наденька, молчу, — ответил Павел Васильевич, — и, поверь мне, я не хотел этого. Я хочу только радости тебе и сегодня, и… всегда…