Мессия
Шрифт:
С верхней площадки лестницы показалась седовласая голова бабушки Таи. Жалобным голосом она сообщила, что Мазик только что полез на крышу. По ее словам он собирался устроить нападающим сюрприз.
Я недоуменно взглянул на пистолет в своей руке. Вот так, братец мой! Чудеса приключаются, оказывается, и в наше время… Что с нами со всеми стряслось? Почему мы повылазили из квартир и со свирепыми лицами поперли на рожон? Как звать и величать тот дух сопротивления, что неожиданно вселился в соседей?..
Я еще додумывал последнюю мысль, когда мой «Глок» дважды выплюнул смертоносное пламя. Я стрелял в дверь Митиной квартиры. Кто-то немедленно заблажил с той стороны, попытки сокрушить дерево прекратились. Правда, радоваться пришлось недолго. В ту же многострадальную дверь ударили очередью. Брызнула щепа, и мы поспешили прижаться к стене. Одна из заноз изуродовала щеку Зои. По лицу ее пролилась тонкая струйка крови. Удивительно, но именно эта небольшая ранка взъярила меня. Страх исчез. Переступив незримую
— Бегите наверх, в квартиры беженцев, распахивайте окна и валите оттуда все, что попадется под руку. Лучше, если что-нибудь поувесистее.
— А дверь?
— Некоторое время я еще подежурю здесь, но многое будет зависеть от ваших действий.
Они с готовностью кивнули. Так кивают на передовой, выслушав приказ начальника.
В этот момент сверху донеслись выстрелы. Это был наверняка Виктор. Ему ответили автоматным огнем, и мне тотчас захотелось полюбоваться на свои окна. Продырявленные рамы, крошево битого стекла — по всей видимости зрелище должно было впечатлять… Отмахнувшись от видения, я обратил внимание на то, что в Митькиной квартире наступило затишье. Я действовал по наитию, даже не пытаясь объяснить внезапного своего порыва. Разогнавшись, как заправский рэгбист, я ударил плечом в дверь, и она подалась, с треском распахнувшись вовнутрь. У человека, возникшего передо мной, на лице отразилась довольно-таки сложная чувственная гамма. И все же я понял, что в общем и целом он расстроился. Перезарядка оружия не такое уж стремительное дело, и я застал его врасплох. Будь он попроворнее, ему удалось бы, пожалуй, приколоть меня штык-ножом, но к подобным неприятностям я был готов и мой «Глок» с быстротой молнии очутился возле его переносицы.
— Замри, герой!
Надо отдать ему должное, верзила сумел догадаться, что «герой», по всей видимости, не кто иной, как он сам, и потому он подчинился без звука. Чего проще было прихлопнуть его на месте, но я не сделал этого. Не скажу, что убить человека такая уж сложная задача. Но и простой ее не назовешь. Никогда прежде подобными вещами мне заниматься не доводилось, однако душой я, надо полагать, давно созрел для этого паскудства. Покажи хищнику дорогу, и он понесется по ней разъяренным носорогом. Все мы так или иначе стоим у запретных шлагбаумов, и кажущаяся простота операции одновременно привлекает и ужасает. Приведись мне встретиться с самым гнилым человеком на планете, я и тогда бы засомневался — а стоит ли идти до конца? Черт его знает, в чем тут дело. Во всяком случае не в страхе и не в высоких материях. По моему глубокому убеждению, иные люди живут на Земле по ошибке. Они плодят только слезы и горе. Таких мне не жаль. Право этих мерзавцев на жизнь тождественно несчастью окружающих. Мне хочется сравнить его с аналогичным правом коровы, ведомой на убой, с правом петухов и кроликов, предназначенных для рагу. Увы, я нахожу, что последние порой заслуживают жизни в большей степени, чем упомянутые мной субъекты. В данном случае наличие разума не оправдание, а отягчающее обстоятельство. Тем не менее, возможно, из чистого эгоизма я не хотел бы убивать себе подобных. Просто чтобы не вспоминать и не мучиться, гадая, была ли у покойника любящая веснушчатая сестра, пыхтел ли он за партой, пытаясь списать у соседа задачку по арифметике, играл ли в песочнице, плакал ли после отцовской трепки. Какой-то частью своего сознания я верю, что все дети ангелы. Мне решительно непонятно, каким чудовищным образом из них получаются взрослые. Видя перед собой возмужавшую, способную рожать особь, я жалею в ней прежде всего то, чему не суждено было состояться, что безвозвратно исчезло в его малорослом, голубом прошлом…
Понятное дело, в тот момент обо всем этом я не думал. Не было ни времени, ни настроения. Указательный палец ерзнул на спуске и отстранился. Выбирать не приходилось, и я ахнул бритоголового верзилу кулаком в челюсть. Я не Тайсон и не умею оглушать лихим киношным ударом. Поэтому пришлось еще раз долбануть верзилу — уже тяжелой рукоятью «Глока». Черепушка у него оказалась крепкая, и лишь после третьего удара он несколько сомлел. Покончив с ним, я бегло оглядел квартиру. К счастью, он влез сюда в одиночку. Возможно, мечтая об орденах и медалях. Это значительно упрощало задачу. Подобрав автомат, я вставил в него лежащий на полу магазин и передернул затвор. Двигаясь бочком вдоль стены, приблизился к окну. На улице по-прежнему урчали двигатели, фары машин слепяще освещали дом. Довольно умело молодчики лупили из оружия куда-то вверх, громко и не слишком дружелюбно перекликались. Выглянув, я убедился, что бабушка Тая сказала правду. Мой партнер по голубиной охоте, долговязый подросток с пухлыми губами и бородавкой на подбородке, объявил приехавшим решительную войну. На автомобили с грохотом падали деревянные балки. Одно из лобовых стекол уже лучилось трещинами, на кабинах красовались глубокие вмятины. Впрочем, старался не один Мазик.
Мне показалось, что снова кричит Зоя. Я встрепенулся. Может быть, кого-то ранило?.. Автомат, еще совсем недавно состоявший в собственности верзилы, медленно приподнялся и лег стволом на подоконник. Увы, с благородством и принципами приходилось расставаться. Чуть помешкав, я приложился щекой к прикладу, и через секунду оружие забилось в моих руках живым существом, норовя вырваться, изрыгая тяжелую, грохочущую смерть.
В юности, на стрельбище, я приобрел некоторый опыт в общении с подобным оружием, и все же ощущение было не из приятных. Я оглох от грохота и совершенно не разбирал куда всаживаю свои пули. В несколько секунд рожок опустел, зато и результат сказался немедленно. Молодчики вынуждены были залечь, а одного или двух я сумел-таки зацепить. Но больше всего досталось машинам. Они приехали сюда гладкие, лоснящиеся, полные своего особого автомобильного достоинства. Теперь все они требовали, как минимум, капитального ремонта. Неожиданность всегда приносит дивиденды. Я собрал первый урожай, очередь была за противником. И они не заставили себя ждать. Комнатка наполнилась гулом и дрожью. Трещало дерево, крошилась штукатурка, на пол летели осколки посуды. Даже сидеть в углу за радиатором представлялось небезопасным. Видимо, весь свой гнев атакующие перенесли на мое окно. Стараясь ужаться побольше, я подтянул колени к подбородку и за ножку поближе придвинул к себе старенькое кресло. Не ахти какое, но прикрытие. Некоторое время здесь можно было держаться.
Почувствовав присутствие постороннего, я оглянулся и с изумлением рассмотрел Горыныча. В руках он сжимал длиннющую допотопную двухстволку, на рябоватом лице его застыло выражение настороженной сосредоточенности. В другое время и в другом месте я наверняка бы расхохотался. Подумать только! Хитрый пронырливый старикан решил присоединиться к ополчению! Было над чем поломать голову. Как правило, подобных передряг старик-китаец находчиво избегал. Любимым его занятием было отлавливание уличных собак и изготовление из них полушубков, рукавиц и мохнатых неказистых шапок. Мясом Горыныч тоже не брезговал, почитая за деликатес и искренне обижаясь на все наши замечания. А мы многое что замечали старику. Неряшливая его непритязательность доходила воистину до космических высот. Квартира соседа насквозь пропахла солониной, а сам он источал устойчивый запах чеснока, пота и собачьего жира. Окружающие говаривали, что старик-китаец с удовольствием занялся бы и людоедством, если бы на то выдавали соответствующую лицензию. Вообще то он был из татар, но так уж повелось, что люди превратили его в китайца. Имя Горыныч ему дал Мазик. Еще лет шесть назад. Настоящего имени соседа теперь уже и не помнили. Он был или Горынычем или китайцем, или и тем и другим одновременно.
— Пригнись же!..
Мое предупреждение запоздало. Пуля угодила старику в плечо, отшвырнув к стене. Невидимый стрелок уже влезал на подоконник. Я не видел его, но слышал. Чужой приклад торопливо молотил по окну, вышибая остатки стекол. Судя по всему, гость номер два всерьез опасался порезаться. Затаившись, я достал из-за пояса «Глок», однако, как оказалось, Горыныч и сам не прочь постоять за себя. Долговязая его двустволка блеснула сдвоенной молнией, и человека, собравшегося уже спрыгнуть на пол, выбросило на улицу. Два тульских ствола двенадцатого калибра — вещь чрезвычайно опасная. Показав старику большой палец, я поинтересовался.
— Надеюсь, парочка патронов у тебя еще найдется?
По тонким губам китайца скользнула улыбка. Он горделиво похлопал себя по карманам. Пожалуй о патронах его можно было не спрашивать. Неряшливый, мешковатый, он в то же время являл собой на удивление расторопного хозяина. Его не смущала грязь и не тревожила пыль. Более важным обстоятельством для старика было то, что пыль в его квартирке покрывала ковры и атласные подушки, а под слоем кухонных сальных разводов пряталось настоящее серебро и музейный фаянс. Можно ли объять необъятное? Наверное, нет. Но сочетать несочетаемое вполне возможно, и наш китаец был тому ярчайшим примером. Он и к ране своей отнесся с полным небрежением, поплевав на ладонь и приложив к плечу. Ту же ладонь но чуть позже он буднично вытер о рубаху, больше похожую на ветхий пиджак, и, переломив ружье, стал выгребать из карманов охотничьи патроны. Поймав мой недоуменный взгляд, крикнул, поясняя.
— Слюна — смесь целебная. Заживет.
— А если кость задета?
Он ухмыльнулся.
— Не задета…
Огонь тем временем возобновился. В дверь подъезда вновь стали бить чем-то тяжелым, и меня это встревожило. От этой самой металлической преграды зависела целостность всей нашей обороны. Я прислушался. Мазик, Зоя и Митя, видимо, продолжали бомбардировку неприятеля. Сквозь череду выстрелов то и дело прорывались звуки падения импровизированных снарядов. Положения они, однако не спасали.