Месть
Шрифт:
В гостиной было тепло и нарядно. На широком низком подоконнике лежала шелковая подушка, ярко-желтая в фиолетовую полоску...
Профессор приехал в ту самую минуту, когда она решила, что пароход его пошел ко дну. Выглянув из окна, она увидела черный верх таксомотора, протянутую ладонь шофера и тяжелые плечи мужа, который, нагнув голову, платил. Пролетела по комнатам, просеменила вниз по лестнице, качая худенькими, оголенными руками.
Он поднимался ей навстречу, сутулый, в широком пальто. За ним слуга нес чемоданы.
Она прижалась к его шерстяному кашне, легко
– Я запылен... погоди...
– пробормотал он, держа ее за кисти. Она, жмурясь, тряхнула головой - бледным пожаром волос.
Профессор, нагнувшись, поцеловал ее в губы, усмехнулся опять.
За ужином, выпучив белую кольчугу крахмальной рубашки и крепко двигая лоснистыми скулами, он рассказывал о своем недолгом путешествии. Был сдержанно весел. Крутые шелковые отвороты его жакета, бульдожья челюсть, лысая громадная голова с железными жилками на висках - всё это возбуждало в жене его чудесную жалость: так жаль ей было всегда, что он, изучающий все пылинки жизни, не хочет войти к ней в мир, где текут стихи Деламара и проносятся нежнейшие астралы.
– Что, постукивали без меня твои призраки?
– спросил он, угадав ее мысли.
Ей захотелось рассказать ему о сновидении, о письме, - но было как-то совестно...
– А знаешь, - продолжал он, осыпая сахаром розовый ревень, - ты и твои друзья играют с огнем. Действительно страшные бывают вещи. Мне один венский доктор на днях рассказывал о невероятных перевоплощеньях. Женщина одна, гадалка такая, кликуша, - умерла - от разрыва сердца, что ли?
– и когда доктор раздел ее, - это было в мадьярской лачуге, при свечах - то тело этой женщины поразило его: оно было все подернуто красноватым блеском, мягкое и склизкое на ощупь. И приглядевшись, он понял, что это тело, полное и тугое, сплошь состоит как бы из тонких круговых поясков кожи, - словно оно было все перевязано - ровно, крепко - незримыми нитками, - или вот есть такая реклама шин французских - человек, состоящий из шин... Только у нее шины эти были совсем тонкие и бледно-красные. И пока доктор смотрел, тело мертвой стало медленно распутываться, как огромный клубок... ее тело было тонким, бесконечно длинным червем, который разматывался и полз - уходил под дверную щель, - и на постели остался голый, белый, еще влажный костяк... А ведь у этой женщины был муж, - он когда-то целовал ее, - целовал червя...
Профессор налил себе рюмку портвейна цвета красного дерева и стал пить густыми глотками, не отрывая сощуренных глаз от лица жены. Она зябко повела худыми, бледными плечами...
– Ты сам не знаешь, какую страшную вещь ты мне рассказал, проговорила она взволнованно.
– Значит, дух женщины ушел в червя. Страшно все это...
– Я иногда думаю, - сказал профессор, тяжело выстрелив манжетой и рассматривая свои тупые, серые пальцы, - что в конце-то концов моя наука праздный обман, что физические законы выдуманы нами, что всё, решительно всё, может случиться... Те, кто предаются таким мыслям, сходят с ума...
Он заглушил зевок, постукивая
– Что с тобой случилось, друг мой, - тихо воскликнула его жена.
– Ты никогда так не говорил раньше... Мне казалось, ты всё знаешь... всё разметил...
На мгновенье судорожно раздулись ноздри у профессора, вспыхнул золотой клык. Но тотчас же его лицо обмякло снова.
Он потянулся и встал из-за стола.
– Болтаю я... пустое...
– сказал он ласково и спокойно.
– Я устал... Спать пойду... Не зажигай света, когда войдешь. Прямо ложись в нашу постель... В нашу, - повторил он значительно и нежно, как давно не говорил.
Это слово мягко звенело у нее в душе, когда она осталась одна в гостиной.
Пять лет была замужем она, и несмотря на причудливый нрав мужа, на частые вихри его беспричинной ревности, на молчанье, и угрюмость, и непонятливость - она чувствовала себя счастливой, так как любила и жалела его. Она, тонкая, белая, - он, громадный, лысый, с клочьями серой шерсти посередине груди, составляли невозможную, чудовищную чету, - и все же ей приятны были его редкие сильные ласки.
Хризантема, стоящая в вазе на камине, уронила с сухим шорохом несколько загнутых лепестков.
Она вздрогнула, неприятно екнуло сердце, ей вспомнилось, что воздух всегда полон призраков, что даже ученый муж ее отметил их страшное проявленье. Вспомнилось ей, как Джэкки вынырнул из-под стола и с жуткой нежностью ей закивал. Показалось, что в комнате все предметы выжидательно на нее смотрят. Ветер страха обдал ее. Она быстро вышла из гостиной, удерживая нелепый крик. Передохнула: какая я, право, глупая... В туалетной комнате долго разглядывала в зеркале свои блестящие зрачки. Ее маленькое лицо в шапке пушистого золота показалось ей чужим...
Легкая, как девочка, - в одной кружевной сорочке, - она вошла, стараясь не задеть мебель, в темную спальню. Протянула руки, нащупала изголовье постели, легла с краю. Знала, что не одна, что муж лежит рядом. Несколько мгновений неподвижно глядела вверх, чувствуя, как дико и глухо бухает сердце в груди.
Когда глаза ее привыкли к темноте, пересеченной полосками луны, льющейся сквозь кисейную штору, она повернула голову к мужу. Он лежал спиной к ней, закутавшись в одеяло. Она только видела его лысое темя, которое казалось необычайно гладким и белым в луже лунного света.
"Не спит, - ласково подумала она, - если бы спал, то похрапывал..."
Улыбнулась - и быстро всем телом скользнула к мужу, раскинула под одеялом руки для знакомого объятья. Пальцы ее вонзились в гладкие ребра. Коленом ударилась она в гладкую кость. Череп, вращая черными глазницами, покатился с подушки к ней на плечо.
Распахнулся электрический свет. Профессор в своем грубом смокинге, сияя вздутой крахмальной грудью, глазами, громадным лбом, вышел из-за ширмы и подошел к постели.
Одеяло, простыни, спутавшись, сползли на ковер. Жена его лежала мертвая, обнимая белый, кое-как свинченный скелет горбуна, что профессор приобрел за границей для университетского музея.
Впервые: "Русское эхо" (Берлин), 1924, №15