Месяц круторогий
Шрифт:
— Поди, правда, отдать? — спрашиваю я Липистину, чтоб, значит, торг потянуть да обмозговать дело хорошенько.
— Ты бы все отдал, — накинулась она. — А не подумаешь того, что такая собака самим нужна. Она, посмотри, ни цыпушки, ни курицы не тронет, на крыльцо зря не зайдет, не загавкает попусту и зря во двор никого не пустит. Такую собаку держи и запоров не надо.
И это истинная правда. Вот лежит он другой раз посередь двора, дремлет, а по нему цыпушки бегают — и он хоть бы хны, не позарится, даже глазу не откроет. Как-то внучки, старшего Ивана девчонки,
— Бабка, бабка, в Султановой избушке яйца спрятаны!
А Султан летом не жил в конуре, у амбара под навесом спал… Жарко, значит, ему в закутке-то было.
Пошли мы смотреть — и верно! В конуре, в соломе, курицы гнездо себе устроили и полное с краями яиц нанесли. Старуха мало не полведра набрала. И все свеженькие. И хоть бы одно тронутое. Вот ведь какой деликатный пес — уступил курам жилье и на плату не претендует.
А этот мужик откудова про Султана узнал? Пае я когда-то колхозных овец на кочергинской грани. И он рядом пас по ту сторону границы, значит. Ну, сперва мы издали перекликались, а потом он в гости пришел. Познакомились. Лежим на траве, курим, беседуем про то про се. И вот говорит он мне:
— Глянь, овцы-то твои скрылись уж, иди заворачивай.
— Ничего, помощник заворотит. Сейчас смотри — из этого ложка выйдут, — отвечаю. — А сам беру комок земли да швырь в сторону ложка. И даже головы не поднял.
— Султан! Заверни-ка окаянных! — говорю.
Султан взвизгнул, сделал стойку и метнулся в указанном направлении. А через минуту, видим, и вправду табун из ложка выкатывает. Кучно идет, прямиком на нас движется. Султан их мигом организовал, овец-то. Удивился кочергинский пастух. Мне бы такую собаку, говорит. И аж глаза у него загорелись.
А теперь, вишь, прослышал, что я по старости пасти бросил, и тут как тут, прикатил, чтоб Султана выпросить. Но не отдали мы. Правда, жалко мужика стало, пообещал я ему, мол, приезжай, когда Пика вырастет, может, и уговоришь…
Пика — та самая собачонка, которая в первый день выдала меня Султану столь звонким лаем. С Пикой мы теперь друзья. Она проходу мне не дает — все норовит услужливо с валенок снег смести своими лапами. То костью во дворе играет, катая ее и подбрасывая, то за тенью собственного хвоста гоняется, пока не закружится и не упадет лапами кверху.
У Пики такая история.
Младший сын Сафоновых Колька работает в Абакане, мастером на стройке. Однажды шел он вечером с работы и на окраине города на свалке среди битого кирпича, извести, бумаг увидел барахтающегося щенка. Щенок тоненько скулил и все тыкался головой в какую-то ветошь, стараясь согреться от лютого холода. Кольке жалко стало беспризорного щенка. Поднял он его и спрятал под шубу, за пазуху. Пока шел до общежития, щенок обогрелся, перестал дрожать, замолчал и уснул.
Утром Колька его на стройку принес. Холостяцкое общежитие днем пустеет и за щенком некому посмотреть. Гнездо ему устроили в теплушке. Бутылку молока купили. Скоро все рабочие со щенком познакомились и, поскольку он «викал», когда его на руки брали, единодушно дали ему
Неделю прожила песочно-рыжая Вика в теплушке на абаканской стройке, а в субботу Колька, как обычно, поехал на выходные в гости к отцу, к матери в деревню и Вику с собой взял. Так Вика оказалась в Таскине и стала жить у стариков Сафоновых.
— Как назвал-то? — спросил дед Егор у Кольки, когда тот вынул из-за пазухи незваную гостью.
— Вика, — сказал Колька.
А дед Егор толком не расслышал, — у него последнее время какой-то шум в ушах стоит, — да и окрестил собачонку Пикой. Теперь под этим странноватым именем и числится она среди прочей живности в Липистином дворе.
Недавно Пика неожиданно исчезла. Дед за водой пошел к водопроводной колонке, она увязалась за ним да где-то дорогой отстала и запропастилась. Два дня не ночевала дома. Решили уж, машиной задавило или ребятишки какие к себе заманили. А сегодня утром глядим — Пика снова играет костью во дворе как ни в чем не бывало. Подошел я, поздоровался с ней, она невинно посмотрела мне в глаза своими темнобурыми сияющими смородинками и бросилась сметать с валенок снег.
Катушка
Как красива деревня в морозный солнечный день! На чистейшем белом снегу под чистейшим голубым небом все краски расцветают, будто их только что покрыли лаком.
Прежде сельские хозяйки белили ставни и наличники на окнах. И это тоже выглядело неплохо. Нынче другая мода пришла — красить. И вот теперь по деревне идешь, как по игрушечному магазину, играют цвета — голубые, синие, зеленые, красные, бордовые. Но больше всего сочетаний из белого, голубого и красного.
Мало что окна, как многие еще и ворота красят.
Тетка Липистина расцветила наличники у своего дома белым и бирюзовым. Ярко. Красиво. Весело. Теперь она к лету думает и ворота покрасить. Но цвет пока не выбрала. Тут они с дедом Егором еще не пришли к окончательному решению.
В будни улицы почти безлюдны. Идешь — редкий человек навстречу попадется. Но если уж попадется, обязательно поздоровается, даже если и незнакомый. В деревне все здороваются — знакомые и незнакомые. Исстари обычай такой.
Чаще всего, конечно, ребятишки попадаются. Этот на лыжах в лес направился, не иначе — петли ставить на зайцев. Тот с книжками вышагивает важно — небось, читатель сельской библиотеки. Там вывалила ватага из ворот, у всех санки-самоделки на поводках. Здесь уж и гадать не надо — на катушку двинула ребятня.
А вот пострел в коротенькой фуфайке, в ушанке набок пролетел на лошади в санях. В головках саней сестренка сидит, как кукла, закутана шалью. Сзади под самыми пялами розвальней собака бежит, лает звонко и хвост у нее крючком. Куда поехал парень? Наверное, отец доверил младшую сестру на другой конец деревни к бабушке в гости отвезти.