Шрифт:
ЕСТЬ. Боже, как хочется ЕСТЬ.
Голод гнал меня по вонючим улицам. Не помня себя, я обшаривала затхлые разоренные закоулки, на которых давно уже ничего не осталось, и куда брезговали заходить даже те, кого гнали ото всюду. Я копалась в склизких кучах, переворачивала бессчётные груды битого хлама, руки мои покрылись занозами и ссадинами, и мне не было до этого дела. Я с бессмысленным
В одной из куч я напоролась на ржавый обломок и от неожиданности оступилась. В ответ ненадежная куча поползла, увлекая за собой и меня, и остатки стены, которую она до этого подпирала, и даже прогнившие листы крыши, ржавыми лопухами свисавшие с соседнего здания. Когда куча расползлась, стена уже не могла дальше крениться, и вся конструкция с лязгающим грохотом рухнула, придавив меня обломками.
Продышавшись, я вывернулась из-под груды хлама, вобрала палец, который отсекло железом, и снова принялась обшаривать переулки в поисках хоть чего-то съестного.
Но все было тщетно. Помоев давно уже не осталось – их подъели местные отбросы, а то, что можно было достать в разоренных магазинах или подвалах, давно было убрано в надежные хранилища теми, кто посильнее. Или теми, кто достаточно умен, чтобы собрать ватагу и отбить припасы и территорию.
Там, где должен был быть мой желудок, завязался тугой комок и влип в позвоночник. Меня накрыло очередной волной болезненной тошноты, а тело пошло судорогами, растекаясь и утрачивая контроль. Я на мгновение ослепла, завалилась в безымянную лужу, пережидая мгновение слабости. Когда тошнота откатила, я проверила конечности и, убедившись, что контролирую все, поднялась и побрела дальше.
Переходя от угла к углу, от дома к дому, я не заметила, как вышла с гиблых окраин и оказалась на одной из улиц Синего Джо. Я не поняла этого, даже когда мне попался уцелевший мусорный бак. И даже тогда, когда в баке обнаружились съедобные объедки. Я набросилась на невнятную, дурнопахнущую, но СЪЕДОБНУЮ жижу, так будто это была райская манна. Я хватала ее грязными, сбитыми до крови руками
А когда и эта еда закончилась, я вдруг сжалась в комок и завыла. Зарыдала, словно пытаясь выблевать обратно свое унижение. Меня трясло. Горло давило судорогой. Я грязными кулаками, перемазанными в той самой отвратительной жиже, размазывала слезы пополам с соплями. А рыдания все не унимались. Всего каких-то полтора года понадобилось мне, чтобы дойти до такого состояния. И это было мне неподвластно. Мне нужна была еда.
Нет, не мне – моему телу.
И всякий раз, когда его топливо заканчивалось, оно гнало меня вперед, лишая разума и воли. Я становилась хуже зверя – жрущая, безмозглая машина. А когда тело получало свое, оставалась я – раздавленная, униженная, сгорающая от отвращения к себе.
И все это было мне неподвластно. Ни то, чем я стала, ни даже решение, стоит ли мне дальше жить такой. Измененное чьей-то жестокой волей тело нельзя было просто убить. Ни ранить себя, ни повеситься, ни даже броситься с крыши я не могла. В моем теле не было ни костей, ни мышц, ни органов. Просто масса. Однородная субстанция, подчиненная моей воле. Я, однако, сохранила память о своем прошлом теле. И это было единственное, что я о себе знала. И потому я упорно сохраняла свою форму. Раз за разом восстанавливала сбитые руки; лепила расквашенное в драках лицо; вбирала оторванные в уличных боях конечности. Собирала себя снова и снова. И снова лепила девушку, которой была когда-то. Только когда?
Я лежала, скрючившись, в грязном мусорном баке и пыталась вспомнить хоть что-то о том, кто я такая. Но ничего, кроме тех полутора лет, что я выживаю в этих трущобах, не откликалось в моей голове. Моя жизнь стартовала с раздирающей белой вспышки и адской, всепоглощающей боли, которая рвала меня, кажется, целую вечность, а потом пустота.
И ощущение своего тела.
Податливого.
Послушного.
Текучего, как вода, и мягкого, словно слизень.
Тела, которое я раз за разом собираю в человекоподобную конструкцию.
Конец ознакомительного фрагмента.