Метастазы
Шрифт:
– Снова боли, – прокомментировала старшая медсестра, – набирай в шприц морфин, а в другой Конвулекс. Всё лежит на столе. Конвулекс разведи на десять физраствора. Я пока капельницу поставлю.
Назар замешкался, но всё сделал, как ему велели. В один набрал противосудорожный, который Елена сразу ввела в вену. В другой чистый наркотик, который отправился в банку физраствором. С закатившимися глазами Алексеевна держала челюсти плотно сомкнутыми. Елена старалась оказывать помощь быстро и, даже несмотря на склерозированные вены, иглой попала
– Сейчас должна боль немного утихнуть, – обливаясь потом, выдохнула Елена .
– Ей станет легче? – от волнения речь парня стала сбивчивой.
– Должно. Опухоль большая, поэтому с каждым разом сложнее купируется.
Назар глянул в проход, Лиля стояла на том же месте и наблюдала за происходящим.
– Надо будет с ней посидеть рядом, пока не станет лучше.
– Я останусь, – сразу вызвался Назар.
– Хорошо. Если что, зови. Я пока остальных ещё разок проверю. Пошли, Лиля, хватит смотреть, – Елена поднялась со стула и прихватила на выходе с собой девочку . Та успела попрощаться взглядом с новым другом.
Назар сидел и внимательно смотрел на старушку, моментально реагируя на каждое её движение. Судороги, действительно, быстро прекратились, и бабушка пришла в себя. Хоть она и узнала Назара своим пустым взглядом, но все равно ничего не смогла ни сказать, ни сделать. Тело оставалось в одном положении. Назар надеялся, что ей станет лучше. Больше всего сейчас он боялся, что судороги вновь повторятся.
– Вам лучше? – пытался он у неё удостовериться. Пациентка лишь кивнула слегка головой.
Парень взял её вторую повисшую руку и сжал своей. На лице старушки возникла слабая улыбка.
– Как она? – донесся звук колес кресла – каталки.
Назар обернулся и увидел Илью, который своими мрачными глазами наблюдал развёрнутую картину.
– Вроде лучше уже.
– Да, – мужчина заехал внутрь, – Лекарство быстро действует. Правда, у неё эти приступы случаются чаще и чаще.
– Мне сказали, что каждый вечер.
– Организм пожирает сам себя.
Назар промолчал.
– Насколько мы всё-таки беспомощны в его делах и задумках. Убивает, когда хочет. Ломает и радует, когда хочет.
– Здесь будто живет что-то, помимо неё, – высказался про опухоль с бледным лицом Назар.
– Да. Но она молодец. Держится стойко.
– Очень. Такая веселая.
– Всё, что остаётся – это быть сильным. На другое люди повлиять не могут.
– Не всегда хватает сил.
– Надо вечный источник найти.
– Вера?
– Хотя бы.
– Ты сам веришь?
Илья задумался.
– Да. Я верю. На моем месте это трудно, но я верю.
Его круги под глазами становились темнее, а кожа на теле прозрачнее.
– Когда тебя лишают тела, молодости, возможностей, дружбы, любви , справедливости, понимания, тогда ничего не остаётся, кроме как черпать счастье и надежду из Бога. Ты просто начинаешь верить и всё. Насрать, что ты обманываешь самого
– И ты счастлив?
– Да. Я нашел свой путь. Банальный, самый используемый. Знаешь, ещё по какой причине я верю, что Бог есть?
– Почему?
– Чтобы при встрече плюнуть ему в лицо. И заставить перед людьми извиниться.
Назар усмехнулся:
– Думаешь, он это сделает? Ему либо всё равно, либо мы для него в роли игрушек на детской песочнице.
– Думаю, если он хороший человек, как о нём все говорят, то он обязательно извинится.
– В том то и дело, – положив аккуратно руку Алексеевны на кровать, сказал Назар, – что он не человек.
– То, что каждый человек здесь переживает, ему в его радужных снах не приснится.
Тут неожиданно Маргарита Алексеевна начала петь. Сначала тихим хриплым голосом, а потом громче и чётче. Глаза глядели на мужчин, их не покидало опустошенное выражение. Назар забеспокоился, но Илья улыбнулся и шепотом произнёс:
– Она всегда начинает петь, когда начинаются сильные боли. Опухоль шевелится, а она поет ей назло. Так борется.
Назар, замерев, слушал прекрасное и одновременно самое что ни на есть грустное пение. Прекраснее и грустнее всего, что есть на этом свете.
– Человек намного сильнее бога, – подтвердил слова Илья, развернулся и уехал.
…
Парень вышел из палаты, когда Алексеевна закрыла глаза. Капельница медленно капала, её должно было хватить надолго. За окнами уже стемнело. На часах 11 вечера. Хоспис погрузился в сон. Назар шёл вдоль палат. Илья лег в койку прямо в одежде. Лиля, свернувшись калачиком, сопела под одеялом. Старик, услышав, что к нему пожаловали гости, отвернулся и уперся лицом к стене.
Медбрат проходил мимо заключительной двухместной палаты. Соня спала, а вот Никитична нет. Она смотрела куда-то в сторону, всё так же не шевелясь. Еда оставалась не тронутой на тумбочке. Назар зашел в палату и, чтобы не разбудить вторую женщину, начал говорить в пол-голоса:
– Надо все-таки добить эту кашу, а то вы совсем ничего не едите.
Он взял в руки тарелку и не спеша, без торопливой настойчивости принялся подносить ложку ко рту старушки.
– Давайте. Надо есть. Думаете, мало причин, чтобы есть? Надо обязательно. Надо кушать, чтобы лучше себя чувствовать. Чтобы порадовать своих детей. Всех родных и любимых, – медленно начал перечислять Назар, – Чтобы Николай Николаевич не расстраивался. Чтобы ваша соседка пришла в себя. Чтобы у вашего соседа по палате перестало повышаться давление. Чтобы Алексеевну оставила боль, и она отправилась на спектакль, а затем в Рио-де-Жанейро. Чтобы Илья смог попасть на тропические острова и остаться там жить. Чтобы Лиля выздоровела и прожила долгую счастливую жизнь, как вы.