Метель

Сорокин Владимир Георгиевич

— Ладно, пойду я, поищу деревцо кривое, — сказал Перхуша и побрел по снегу в ельник.

— Давай не долго! — раздраженно приказал доктор.

— Эт как выйдет...

Он скрылся в ельнике.

— Идиот, — пробормотал доктор ему вслед.

Постояв возле злополучной головы, он влез на сиденье самоката, запахнулся полостью, нахлобучил малахай на самые глаза, засунул руки в карманы и замер. Хмель еще держался в его теле, но уже начинал проходить, и доктору стало зябко.

«Что ж за глупость за такая?» — подумал он.

И быстро задремал.

Ему стало сниться большое застолье в огромном, ярко освещенном зале,

напоминающем банкетный зал Дома ученых в Москве, со множеством знакомых и незнакомых людей, имеющее отношение к нему, к его профессии и частной жизни, люди поздравляли его, радовались за него, тянулись с бокалами, говорили что-то высокопарное и торжественное, а он, не понимая ни повода этого пиршества, ни смысла поздравлений и восторгов, вынужденно кивал и отвечал на поздравления, стараясь держаться уверенно, торжественно и радостно, хотя и осознавал всю сомнительность происходящего. Вдруг кто-то из гостей тяжело лезет на стол, и все замирают, глядя на него. Платон Ильич узнает в этом человеке профессора Амлинского, читающего им в медицинском университете курс гнойной хирургии. Амлинский, во фраке, со своим внимательно-усталым, безбородым лицом, влезши на стол, выпрямляется, театрально скрещивает на груди руки и, не говоря ничего, начинает вдруг танцевать на столе странный танец, сильно стуча каблуками штиблет в стол; в этом танце что-то торжественно-зловещее, многозначительное, что понятно всем собравшимся и о чем тут же догадывается Платон Ильич. Он понимает, что танец называется «Рогуд» и что это поминальный медицинский танец, посвященный персонально ему, доктору Платону Ильичу Гарину, а все эти люди, собравшиеся за столом, пришли на поминки по Гарину. Ужас охватывает Платона Ильича. В оцепенении он смотрит, как Амлинский самозабвенно танцует, выбивая зловещую дробь на столе так, что подпрыгивает и звенит посуда, танцует, совершая задом и головой странные круговые движения, чуть приседая, потом распрямляясь, кивая и подмигивая всем собравшимся. Рядом с Платоном Ильичом оказывается мельничиха. Она прекрасно одета, бриллиантовая россыпь сияет вокруг ее полного, холеного лица. Она жена Амлинского, причем уже давно. Дыша духами и запахами своего гладкого, холеного тела, она приближает яркое лицо к Гарину и шепчет ему с похотливой улыбкой:

— Мясной и помпезный намек!

Доктор очнулся.

Едва он пошевелился, как сильнейший озноб сотряс его тело. Дрожа, он приподнял с глаз малахай. Вокруг было темно и холодно. В темноте Перхуша что-то рубил топором. Луна скрылась за облаками.

Доктор зашевелился сильнее, но озноб пробрал его так, что он замычал, зубы сами заклацали. Ему вдруг стало страшно. Никогда в жизни он не испытывал такой страшный, пронизывающий холод. Он понял, что никогда не выберется из этой проклятой, бесконечной зимней ночи.

— Г-господ-ди... пом-мил-луй... — стал молиться он, клацая зубами так, словно кто-то вставил в них отдельный моторчик фирмы «Klatzer».

Перхуша рубил в темноте.

— Г-господ-ди, об-борони и вывед-ди... — трясся доктор, стоная, как от боли.

— Ну вот... — послышалось бормотание Перхуши, и рубка кончилась.

Покуда доктор дремал, Перхуша нашел в ельнике елочку с кривым стволом, срубил ее, очистил от лап, приволок к самокату и вытесал из нее некое подобие полоза. Он был неказист, даже нелеп, но вполне годился, чтобы доехать до Долгого.

Нужно было приколотить его к сломанному полозу. И даже было чем: починяя полоз на мельничном дворе, Перхуша прихватил три гвоздя.

«Надо было б хоть четыре», — думал он.

Но тут же вслух успокоил себя:

— И три сойдут.

Заметив, что доктор завозился и что-то бормочет, Перхуша подошел к нему:

— Барин, подсобите мне.

— Г-господи... господ-ди... — трясся доктор.

— Холодно? — понял Перхуша.

Ему-то после работы холодно не было.

— Раз-зведи к-костер... — проклацал доктор.

— Костер? — почесал под шапкой Перхуша и глянул на скрывшуюся луну. — «А и то верно... не видать ни черта... и по гвоздю не попаду...»

— Раз-звед-ди...раз-звед-ди... — трясся доктор, как в лихорадке.

— Щас сделаем.

Прихватив топор, Перхуша пошел в ельник искать сухую елку. Искать пришлось долго: луна, как назло, не появлялась, искать пришлось чуть не на ощупь. Сухая елка оказалась больше других, ее твердый высохший ствол плохо впускал в себя лезвие топора. Рубил Перхуша долго. Завалив, потащил елку к самокату, но застрял между двумя другими елками, возился, обрубая в темноте мешающие лапы, чуть было не саданул себе по ноге.

Запыхавшийся, приволок елку к самокату.

Доктор все так же сидел на своем месте, скорчившись с руками в карманах.

«Ишь, зазяб дохтур совсем...» — подумал Перхуша и, переведя дух, стал срубать с елки лапник.

Нарубивши довольно, он набрал пучок совсем тонких веточек, преломил его пополам, достал зажигалку, поднес голубую газовую струю. Огонь быстро побежал по сухостою. Перхуша копнул валенком снег, сунул в лунку запалину, навалил сверху лапника.

Вскоре костер запылал.

— Дохтур, иди погрейсь! — крикнул Перхуша доктору.

Тот разлепил смежающиеся веки: в пенсне заплясали языки пламени. Он стал мучительно приподниматься. Надо было двигать окоченевшее, продрогшее тело к огню. Тело дрожало, отсиженная нога не слушалась. Доктор двигался, как только что воскресший из мертвых зомби. Подойдя к костру, он, как пьяный пожарник, сразу полез в огонь.

— Да куда ж ты, сгоришь! — отпихнул его Перхуша.

Сев на снег, доктор подполз к огню, всунул в него руки в перчатках.

— Ну, гори, коли хочешь, — пробормотал Перхуша, ломая лапник.

Вскоре доктор вскрикнул, вытащил руки из огня: перчатки его задымились.

— Ты б распахнулся, барин, чтоб тепло к нутру пошло, — посоветовал Перхуша.

Жмурясь от дыма, трясущимися руками доктор расстегнул пихор.

— Вот и ладно, — устало улыбнулся Перхуша.

Лицо его осунулось, но птичья улыбка не угасла.

Грелись, пока не сожгли всю елку. Доктор пришел в себя, перестав дрожать. Но ему было попрежнему страшно.

«Почему я боюсь? — думал он, глядя на россыпь мелких оранжевых угольков от лапника. — Темно. Холодно. Ну и что? Долгое рядом... Он ведь не боится. И я не должен...»

— Барин, подсобите мне с полозом, — попросил Перхуша, беря топор из подтаявшего от огня снега.

— Как? — не понял доктор.

— Срубил я носок. Вы подержите, а я приколочу. Три гвоздика есть.

Доктор молча встал, застегнулся. Перхуша запалил последнюю еловую лапу, воткнул ее в снег рядом с головой великана. Огонь заблистал в его заиндевевших глазах, и доктор различил, что у мертвеца глаза зеленые.