Метель
Шрифт:
– А в Саше есть то, что тебя раздражает?
– Есть. Он постоянно щёлкает пальцами. Даже во сне, представляешь? Но я почти его отучила, ненавязчиво делая замечания. А ещё он печенье в горячий чай макает, не успевает его вытащить, и оно плюхается в кружку, расплёскивая жидкость на стол. В эти моменты у него такое виноватое лицо, что я, скорее, рассмеяться готова, чем проявить недовольство. – Крис улыбается, а затем изображает Сашу, смешно сводя брови и опуская уголки губ. – Но всё это я спокойно могу принять и даже закрыть глаза, не акцентируя внимание.
Несколько
– Так, ясно: увидеть, подумать, принять. Если не можешь принять – до свидания. Правильно?
– Да. Только прошу, Маш, не слишком усердно рассматривай. А то я тебя знаю. Найдёшь даже то, что запрятано в самый дальний угол.
– Не поняла, – оторопело смотрю на подругу, – это когда такое было?
– Помнишь, как тебя раздражал этот… – щёлкает пальцами, вспоминая. – Давид! Тебя бесило, что он не закрывал тюбик с зубной пастой.
– Нет, ну реально же неприятно…
– Маш, тюбик! Ты серьёзно? – переходит на писк. – Да пофиг на тюбик! Может, он отцом будет прекрасным и мужем. А ты – тюбик! – всплёскивает руками, недовольно фыркая. – Вот об этом я и говорю: смотри на мужчину, а не на то, закручивает ли он тюбик.
– Ладно-ладно, – поднимаю руки. – Поняла. Не зацикливаться на мелочах, смотреть в общем, – обвожу пальцами круг, показывая то самое общее.
– Именно. Пообещай мне: если встретится мужчина, который тебя заинтересует, ты не будешь выискивать недостатки, сначала рассмотрев достоинства. Не анализируй – чувствуй.
– Обещаю, – произношу на выдохе, мечтая утихомирить Кристину, которая, по-видимому, задалась целью устроить мою личную жизнь. Я и сама не против, вот только не встретился тот, кто заставил биться сердце чаще. – А теперь давай спать.
Оставшись одна, укладываю вещи и закрываю чемодан. Почти пять лет не тянуло назад, забивая желание бешеным ритмом огромного города, где всё в движении двадцать четыре часа и в любое время часть людей снуёт по улицам. Но сейчас как никогда хочется тишины, размеренности и уединения, а мой посёлок то самое место, где можно остановиться и обдумать дальнейшее направление. А ещё увидеть дедушку, соседей и знакомых, которые, уверена, очень изменились за долгое время моего отсутствия.
Утром прощаюсь с Крис, которая спешит на работу, оставляя последние напутствия, и к положенному времени отправляюсь в аэропорт. Посадка, вылет, и Новосибирск, который встречает тишиной и снегом. Пересадка и немногим больше часа в аэропорту, чтобы прийти в себя и отдохнуть от перелёта. А затем вновь посадка и полёт в Магадан. Очертания знакомого города встречают меня в иллюминаторе самолёта. А уже через тридцать минут еду в такси, не желая ещё час ждать автобуса и тащиться с чемоданом к остановке.
Знакомая улица и дом. Внутри разливается приятное тепло и радость, что через несколько минут увижу дедушку и впервые за долгое время обниму родного человека. Открываю дверь и кричу с порога:
– Деда, я приехала!
Глава 4
– Машенька! –
Наконец, отпускает меня, позволяя раздеться и стянуть сапоги. Обоняние улавливает запахи, знакомые и родные, а память подкидывает пронзительные моменты, связанные с этим домом. Дом – это ведь не место, а чувство: переступаешь порог и становится легче на душе. Осторожно вхожу в спальню дедушки, где на диване лежит родной мне человек: сильно исхудавший, с заметными синяками под глазами и грустным взглядом, которым он меня одаривает. Растягивает губы в улыбке, и на душе становится тепло и светло.
– Деда, привет.
Обнимаю, прикладывая голову к его груди. Как в детстве. Когда было обидно, больно, грустно или же просто тоскливо, я всегда укладывала голову на колени дедушке, а он, поглаживая меня по волосам, нашёптывал слова утешения, так необходимые в тот момент.
– Приехала, Маня, – с облегчением выдыхает, а затем поднимается и садится на диване. Движение даётся с трудом, словно тяжёлая нагрузка. – А я вот не поверил Римме, когда она сказала, что ты обещала вернуться. А оно вон как…
– Как себя чувствуешь? Что врач сказал? Какие лекарства прописали?
Дед открывает рот, чтобы ответить на мои вопросы, но за спиной вырастает соседка, которая вклинивается в наш разговор:
– Хорошо чувствует, Машенька. Я вот ему бульон готовила позавчера, а вчера котлетки на пару и рыбку варёную, а ещё зразы, как Ефрем Ильич любит.
– Дедушка…
– А врач сказал, что покой нужен, отдых, положительные эмоции. Хорошего и побольше.
– А я…
– Вот рецепт, – вручает листок, на котором ровным почерком выведены слова. Написано Маргаритой Евгеньевной. Ошибиться невозможно. Каждый год я получала от неё рецепт, когда меня душила ангина. – Всё купили, Машенька. Следуем предписаниям, хотя некоторые, – с укоризной смотрит на деда, – отказываются от принятия лекарств.
– Дедушка…
– А почему отказывается, знаешь? – Отрицательно мотаю головой. – Потому что, пока лечение не окончено, он на свой маяк не может поехать. Бредит им. Даже во сне.
– Дедуль, лечиться нужно и…
– Вот и я говорю: лечись Ефрем Ильич. А он что? Как мой маяк без меня. Отлично! Иван там всё сделает.
Тётя Римма вьётся надо мной подобно коршуну, не позволяя вставить и слова и отвечая на каждый вопрос за деда. Сейчас вспоминаю, почему в какой-то момент соседка начала меня раздражать.
– Ивана сменить нужно, он там уже несколько дней. Не рассчитывал человек, запасов не взял, провизии, в конце концов. Не годится так, понимаешь? – Дед повышает голос, доказывая свою правоту и единственный способ вернуть его в спокойное состояние – выпроводить соседку, позволив остаться наедине.
– Не переломится, – фыркает женщина. – Молодой, сильный, выносливый, а консервы как еду никто не отменял. Да и не поверю, что он с собой бутылочку для согрева не взял. А к бутылочке закуску.