Метеоры
Шрифт:
10 мая Эдуард находился в термальном заведении в руках энергичной массажистки, когда вдруг дальний рокот перерос в грохот множества небольших самолетов, предупредив его о том, что в городе что-то случилось.
Накинув в спешке одежду, он кинулся туда. Новости были мрачные. Уснувшая было война пробудилась, монстр рычал с севера. Немецкие войска бросились в стремительное наступление, используя новый способ ведения военных действий — тесно увязав меж собой применение танков и самолетов. Мириады маленьких самолетов «стука», известных тем, что атакуют в пике, нежданно заполонили бельгийское небо и север Франции. Эффект их атаки, правда, оказался больше психологическим, чем материальным, несколько бомб, которые они имели право потратить на Сент-Аман, не причинили больших разрушений.
Бельгия оказалась в опасности, и план главного
И только уже под вечер Эдуард узнал новость: небольшая бомба превратила в пыль булочную «Позолоченный круассан», убив ученика пекаря и тяжело ранив Анжелику. Хозяева случайно были в отлучке. Он немедленно бросился к ее изголовью, но едва смог узнать ее, всю забинтованную. Она умерла на следующий день, когда он уже был на дороге в Турнэ.
Капитуляция Нидерландов 15 мая, за ней Бельгии 28-го, и сразу за этим оккупация Арраса 23-го, Булони 24-го и Кале 25-го войсками Клейста способствовали раздроблению армий союзников, разрознив их и сделав неспособными соединиться снова. В то время как 300 тысяч человек сражались на пляжах Дюнкерка, чтобы попытаться бежать морем в Англию, 10-й пехотный полк был окружен в Лилле вместе с 4-м и 5-м армейскими корпусами.
В эти трагические дни Эдуард внезапно осознал, что предчувствие скорой смерти, преследовавшее его с начала войны, исчезло. Поначалу он приписал эту перемену чрезвычайной ситуации и военным действиям, в которых участвовал. Предчувствие смерти и страх умереть исключают друг друга. Страх смерти прогоняет ее предчувствие, как северный ветер летом уносит грозовые тучи. Непосредственная угроза подстегивает кровь и заставляет действовать не размышляя. Нужны были новые удары, новые беды, чтобы понять, что на самом деле угроза гибели, витавшая над ним долгие месяцы, иссякла, обрушившись на Анжелику, принесенную судьбой в жертву вместо него, в то время и на том месте, где должен был погибнуть он сам…
18 мая взятие Шерана дало ему случай проявить себя наилучшим образом. Отброшенные от Турнэ французские войска пересекли бельгийскую границу у Безье, чтобы соединиться с гарнизоном Лилля.
Тогда командование, придя к выводу, что вражеские части не ожидают их в этом районе, отдало приказ идти в прорыв, и началась перестрелка на окраинах Шерана, двумя километрами дальше. Невозможно было рассчитывать на авиацию. Артиллерия не могла быть употреблена, выстроить ее вдоль линии фронта заняло бы слишком много времени, тогда как каждая минута была на счету. Эдуард получил разрешение попытаться пробиться во главе трех взводов, двигавшихся к центру города. Солдаты были бретонцами, и он объяснял им по-бретонски, что они должны попытаться сделать, и повел их в атаку на ближние дома, превращенные врагами в блиндаж, призывая их в бой по-бретонски:
— War raok paotred Breiz! D’ar chomp evint! Kroget e barz dahl ta krog!
Какой огонь, разожженный этими криками, пылал в глазах ребят из Кенперле, из Морга или Плуа, когда он, их командир, взмахом руки поднял их в атаку на тяжелые фермы Фландрии, плевавшиеся огнем из крошечных амбразур! Менее чем через час Шеран был освобожден, пятьдесят немцев взяты в плен. Назавтра Эдуард, представленный к военному Кресту, вошел в Лилль, где уже окопались 4-й и 5-й армейские корпуса. Окруженные, они противостояли атакам вермахта до конца мая.
1 июня Эдуард попал в плен и был направлен вместе с сотнями тысяч соратников к сортировочному лагерю в Э-ля-Шапель, откуда французских, бельгийских, голландских и английских пленных распределяли по концлагерям для солдат и офицеров, устроенным повсюду — вплоть до восточной Пруссии. Благородный пыл, который в него вдохнули майские бои, иссяк в мрачные дни осады Лилля. Новые катастрофы, плен, двадцать дней ожидания, марши и лишения во время переброски в Э истощили его. При врачебном осмотре его состояние было признано угрожающим. Он медленно, но верно скользил к инсулиновой коме. Два месяца спустя его включили в число немногих первых групп узников, освобожденных по возрасту или состоянию здоровья.
ГЛАВА XI
Поезд в Сент-Эскобиль
Александр
Париж подобен насосу, всасывающему и нагнетающему.
Белая тень, негатив, не приводит ли это сравнение на ум мысль о лимбе, о чистилище?Смутная область, мертвенно-бледная, полупрозрачная, граничащая сверху и снизу с подлинным существованием — вот что мне напоминает эта равнина без голоса и лица. Жив ли я еще? То, что я в Мирамасе принимал за искромсанное тело Дани, не было ли на самом деле моим собственным трупом, изглоданным до неузнаваемости зубами луны и клювом солнца? Мы — застарелые эгоисты, когда оплакиваем другого, мы скорбим по себе. После смерти матери я надел траур малыша Александра, оставшегося сиротой, и в то ужасное сентябрьское утро, когда дул мистраль, моя душа на коленях отдала последние и окончательные почести моим же останкам. Потом она переселилась сюда, на призрачную границу Большого Города, и с тех пор ждет, посещаемая каждое утро похоронной процессией, въезжающей на свалку задом наперед. Так уж заведено у поезда, связующего Париж и Сент-Эскобиль, маневрирующего в трех километрах отсюда — прямо перед стрелкой, направленной на меня, — и вот он уже наступает задним ходом по единственной мусорной дороге. Именно огонь хвостового вагона вижу я в утренних сумерках, а локомотив только угадывается по своей далекой одышке. Никогда я не видел машиниста этого поезда-фантома и не удивился бы, если бы вместо головы у него был череп.
Это не мешает мне делать вылазки в Париж, нужно признать, что этот период «странной войны» подчеркнул ирреальность жизни, с виду — совершенно неизменившейся в этом городе. Война объявлена. Армии стоят на границах. И все ждут. Чего? Какого сигнала? Какого чудовищного пробуждения? С невероятной легкостью французы сами, кажется, продлевают отсрочку кровопролития. Разговоры только о горячем вине для солдат и театрах для армии. Отпуска в конце года приняли такой размах, что это казалось уже чем-то вроде демобилизации. Несколькими днями позже мой ежедневный поезд прибыл с отслужившими свое елками, с обрывками лент на ветках и пустыми бутылками из-под шампанского. Когда мои бродяги выбрасывали из вагонов этот веселый мусор, мне казалось, я вижу, как вместе с ним выбрасывают на свалку мужчин в смокингах и дам в вечерних туалетах, смертельно пьяных, вместе с гирляндами, стеклянными шарами и золотой канителью. Вот так столица присылает мне каждое утро вести о себе — с этим поездом-фантомом, тонны новостей, которые именно я должен расшифровать одну за другой, чтобы реконструировать до малейшей детали жизнь каждого из ее обитателей.
Мои поездки в Париж и обратно в Сент-Эскобиль — от безлюдного небытия моей свалки до небытия людей большого города — убеждают меня всякий раз в мысли, что мое одиночество, прерванное было в Роане, снова сгустилось вокруг меня. Я прижился здесь в какой-то степени случайно, в какой-то степени по чувству сходства со странным обществом, у которого было мало шансов на выживание. Это было понятно сразу. Мне оставался только Сэм. Надолго ли? Еще остался секс, этот вечный взломщик уединения, без сомнения именно он толкает меня в Париж, хотя мне кажется, что роанская пауза закончилась и теперь я выхожу на охоту на своих мусорных пространствах. Конец Даниэля означал для меня, что мистическая экзогамия, [5] заставлявшая меня расширять пределы охотничьих угодий за пределы обычных мест, после короткого перерыва, вернулась ко мне во всей своей суровости…
5
Экзогамия — вступление в брак представителей разных кланов.