Мэйдзин
Шрифт:
— Ну и жарища же здесь…, — Седьмой дан промокнул лоб бумажной салфеткой, затем вытер ею волосы.
— И игра здесь тоже погорячее, ведь мы в горах… Горы Хаконэ…
Хребет Поднебесной —
Горы Хаконэ…
Седьмой дан думал над 59 ходом три часа тридцать пять минут. Он стал обдумывать ход ещё до обеда, а сделал его, когда обед уже давно кончился.
Мэйдзин заложил правую руку за спину и рассеянно пощелкивал веером в левой руке, которой он опирался на подлокотник. Время от времени он рассматривал двор. Похоже, он чувствовал себя как дома и не очень страдал от жары. Усилия молодого Седьмого дана были заметны
Впрочем, и у Мэйдзина на лице выступил пот. Вдруг он неожиданно взялся руками за голову, затем прижал ладони к щекам.
— В Токио сейчас очень хорошо, — проговорил он; затем, немного помедлив, он вновь открыл рот, словно хотел что-то ещё сказать, но неопределенно махнул рукой, как бы говоря, что он и не такую жару видал.
— М-да, стоило нам съездить на озеро, как тут же наступила жара, — отозвался Онода Шестой дан. Он недавно приехал сюда из Токио. Семнадцатого числа, после первого дня доигрывания, Мэйдзин, Отакэ Седьмой дан, Онода и другие большой компанией ездили рыбачить на озеро Тростниковое.
Едва Отакэ Седьмой дан сделал свой 59 ход, занявший уйму времени, как очередные три хода последовали один за другим, словно раскаты эха, ибо были вынужденными для обеих сторон. После этих ходов положение на верхней стороне доски стабилизировалось. Для следующего хода черные имели широкий выбор и поэтому сделать его было нелегко, но Седьмой дан перенес игру на нижнюю сторону и 63 ход занял у него не больше минуты. Похоже, что это была давно задуманная комбинация. Кроме того, возможно, это был далекий прицел — провести разведку в зоне влияния белых на нижней стороне, а потом вновь продолжить игру на верхней стороне и провести там атаку, но такую острую, на какие был способен только Седьмой дан. Стук камней о доску был очень энергичным, словно партнёры в нетерпении делали долгожданные ходы.
— Хорошо, что хоть жара чуть-чуть спала, — проговорил Седьмой дан, быстро встал и вышел из комнаты. Ещё в коридоре он снял с себя верхние парадные штаны хакама, а когда он вновь вошел в комнату, штаны красовались на нем задом наперед.
— Были хакама — стали макаха, — пошутил Седьмой дан, тут же переодел штаны и искусно завязал крестообразным узлом пояс. Но вскоре снова побежал в туалет. Вернувшись и усевшись на свое место, он принялся старательно протирать очки, затем сказал:
— За игрой раньше начинаешь ощущать, что наступила жара.
Мэйдзин ел мороженое. Было три часа дня. После 63 хода чёрных Мэйдзин задумался на двадцать минут; видно, этот ход был для него неожиданным.
О том, что во время игры Седьмой дан часто отлучается по малой нужде, он сам предупредил Мэйдзина ещё в самом начале игры о павильоне Коёкан, В прошлый раз, 16 июля, он вскакивал так часто, что даже Мэйдзин удивился:
— Что это с вами? Вы чем-нибудь больны?
— Знаете, почки… слабые нервы… Только начну думать — тут же тянет.
— Надо бы поменьше пить чая.
— Надо бы. Но стоит задуматься, как тут же хочется пить, — проговорил Седьмой дан и снова вскочил, бросив на ходу “извините, пожалуйста”.
Эта слабость Седьмого дана была одной из любимых тем юмористов и карикатуристов из журнала Ассоциации Го. Как-то раз даже написали, что за одну партию он проходит путь, равный расстоянию
16
При откладывании, прежде чем встать из-за доски, партнеры долго выясняли, сколько ходов сделано за сегодняшний день и сколько времени потратил каждый. Уже тогда почувствовалось, что Мэйдзин плохо схватывает ситуацию.
Шестнадцатого июля в четыре часа три минуты Отакэ Седьмой дан записал 43 ход чёрных. Когда же заговорили о том, что за этот день партия продвинулась на шестнадцать ходов, Мэйдзин засомневался:
— Шестнадцать ходов? Неужели?
Сидевшая на записи ходов девушка подтвердила, что сделано ровно шестнадцать ходов — с 28 хода белых до 43 хода чёрных. То же самое сказал противник Мэйдзина — Отакэ Седьмой дан. Игра ещё не вышла из начальной стадии. На доске стояло всего сорок три камня. Всё должно было быть ясно с первого взгляда. Хотя уже двое сказали, что ходов было именно шестнадцать, Мэйдзин, казалось, не мог в это поверить, и поставленные за день камни он пытался пересчитать, дотрагиваясь до каждого из них пальцем. Но даже это, похоже, его не убедило.
— Если бы их поставить вновь, с самого начала, я бы понял, — проговорил он.
Вдвоём с Отакэ они принялись по штуке убирать камни, поставленные в тот день на доску.
— Первый ход.
— Второй ход.
— Третий ход… — и так далеё до шестнадцатого хода — они перебрали все камни.
— Шестнадцать ходов… Неужели так много? — как-то растерянно прошептал Мэйдзин.
— Сэнсэй быстро играет, — подхватил Седьмой дан.
— Я!? Вовсе не быстро!
Мэйдзин по-прежнему с отсутствующим видом продолжал сидеть за доской. Он даже не пытался встать, и никто из присутствовавших тоже не осмеливался первым покинуть свое место. Немного, погодя Онода Шестой дан сказал:
— Может пойдёмте куда-нибудь? Развеемся?
— Давайте сыграем в сёги, — сказал Мэйдзин, словно очнувшись. И рассеянность, и веселье Мэйдзина не были напускными.
Профессиональный игрок в Го всегда держит в голове всю партию, не то что какие-то шестнадцать ходов, сыгранные за день. И за обедом, и во сне он помнит все ходы до единого. Может быть, пунктуальный характер Мэйдзина не позволял ему успокоиться, пока он сам не выставит все камни. А может быть, здесь сыграла роль его осторожность. Даже в этой старческой тщательности чувствовалась натура человека одинокого и не очень счастливого.
Спустя четыре дня, 21 июля, на пятом доигрывании было сделано двадцать два хода — от 44 хода белых до 65 хода чёрных, который и был записан при доигрывании.
Когда процедура откладывания закончилась, Мэйдзин спросил у девушки, которая вела запись:
— Сколько я сегодня потратил времени?
— Один час двадцать девять минут.
— Так много?
Мэйдзин был в замешательстве. Для него это была новость. Хотя Мэйдзин на сделанные за этот день свои одиннадцать ходов потратил времени на семь минут меньше, чем его противник Седьмой дан на один лишь 59 ход (1 час 35 минут), всё равно было видно, что он оценивал расход времени иначе.