Мезенцефалон
Шрифт:
Сдачи, естественно, не надо, поскольку ее и быть не может. Шестьдесят шесть копеек подал знаток отечественной фармакологии. И пять в кармане на развод оставил. Скажем, до обеда.
А хорошо, знаете. Летом, особенно. Восемь часов. Тихо во дворах. Еще и бабушек на скамейках нет и детишек недорезанных. Еще пыли нет в воздухе, еще трава влажная от росы, еще ленивый город, потягивающийся, полупустой. Высоко-высоко в небе перистые облака. Говорят, они уже в ближнем космосе. Пиздят, конечно, ну и пусть. Тишина. Садишься на лавочку. И медитативно откручиваешь крышечку у флакончика. Иногда, правда, попадаются такие обжатые металлом, без резьбы. Эти зубами срываешь и пробочку в траву выплевываешь. Боярышник можно пить безо всяких опасений и даже наслаждаться букетом. А что? Это вам не
Скоро, конечно, эти хаггисы с велосипедами и погремушками выбегут из подъездов. Орать начнут. Мочеточники ходячие, засранцы, прости господи. Потом собаки с домохозяйками гадить пойдут. Потом бабушки рассядутся по лавочкам, станут лясы точить. И пойдешь ты, солнцем палимый, в более гостеприимное место. И надо будет еще искать шестьдесят шесть копеек. Или хотя бы сорок четыре. Ну, на худой конец, двадцать две. Н-да.
Еще я, помню, пил валерьянку. И не каплями, а ровно пол-литра. Мне как-то подруга из аптеки банку подогнала их местного производства. Говорит, там у них целая двадцатилитровая бутыль стоит. Они ее в мензурки наливают и продают сердечникам. Десять капель, двадцать капель, сорок капель. Я, признаться, не понимаю, при чем тут капли. Я поллитру выжрал за вечер, по парку инопланетян с ихтиандрами погонял и наутро никаких сердечных неприятностей не прочувствовал. Лечиться валерьянкой – нонсенс. Но это валерьянкой.
Есть другие травы.
Сейчас я вам расскажу триллер.
Есть такая болезнь – рак. Это вы знаете.
Ее, эту болезнь, лечат.
Лечат по-разному.
С переменным успехом.
Но кто уже отчаивается, пробует народные средства. Причем, если рак – болезнь смертельная, то и средства такие же. Еще неизвестно, кстати, от чего люди мрут. То ли от рака, собственно. То ли от лекарства.
Ну вот. Самое убойное, самое верное и самое ядовитое средство от рака называется аконит. Или борец, если по-русски. Трава такая. Ну, сверху, над землей, в ней ничего интересного нет. А вот в корнях... Там такой хоровод алкалоидов, что от одного списка в дрожь бросает. Аконитов, вообще говоря, много. Все, как один, ядовиты. Но есть среди них свой пахан, царь или, скажем, генерал.
Это аконит джунгарский. Убийца. Безо всякого преувеличения. Я только на своем веку могу с ходу назвать человек пять-семь, от него погибших.
Особенно много его в горах Тянь-Шаня, на озере Иссык-Куль и в его окрестностях. Впрочем, можно никуда, естественно, не ехать, а тупо выписать по почте. Либо настойку. Либо сами корни, что не в пример лучше.
Потому что правильно лично тобой изготовленная водочная – а еще лучше спиртовая – настойка аконита джунгарского есть чудовищный яд. Он имеет темно-темно-коричневый, почти черный цвет. Запах свой имеет, но слабый, поэтому пахнет, разумеется, либо водкой, либо спиртом. И потому раз за разом алкаши отправляются в мир иной, приняв его за такую специальную «Стрелецкую». Или «Перцовую».
Господа! Не пейте настойку аконита! Это, по меньшей мере, глупо. Вас элементарно не успеют спасти, а позвать на помощь вы уже, даже находясь в сознании, не сможете. Паралич мускулатуры потому что. Сначала, например, рук-ног. А потом дыхательной. А потом и сердечной. По действию это что-то близкое к знаменитому яду кураре.
Есть у меня дружище. Фатей. Бегун, лыжник, теннисист. Кандидат биологических наук. Два высших образования. Регулярно этот аконит в чай добавляет. И не надо брови вверх-вниз двигать. Есть у аконита совершенно оригинальная особенность, которую не все знают. Если запарить кружку чаю черного, да плеснуть туда чайную ложку настойки аконита, да выпить – через минут пятнадцать вам страшно захочется двигаться. Невыносимо. Непереносимо, я бы сказал. Потому что вены ваши проткнет тугая звенящая струна, и все тело так загудит, что сидеть станет
Но это все нетривиальное использование, и нас оно не волнует. Прихожу я к Фатею утром с жесточайшего бодуна. Пиво взял, бутылку, – на больше денег не было. Выпил залпом. А Фатей посмотрел на меня и налил своего фирменного чаю. Там уже чайная ложечка настойки аконита плавала. Посмотрел на меня великий, блядь, физиолог и плеснул еще одну. И, будем говорить прямо, убил на хрен.
Ну, мог, в смысле. А дело-то в чем? Выпил я этот чай и поперся еще куда-нибудь похмеляться. Чего-то еще выпил. Чем-то занюхал. А осень. Золотая. Левитановская практически. Трава серебряная, листва золотая. Синее-пресинее небо. Иду я и вдруг понимаю, что я сильно что-то хорошо вижу. То есть когда вниз смотрю – каждый камешек, каждого муравья, как будто я не с высоты своего роста смотрю, а, скажем, сижу на корточках. Интересно. Язык что-то онемел. Ворочаю – как пластмассовый. Тоже интересно. И вкус этого чая во рту до сих пор, а час-то, поди, прошел. Башкой повертел – вообще интересно! Ни хрена я, братцы, расстояния не понимаю. Вот до этой лавочки сколько? А до того дерева? А до того индивидуума? Каждый глаз – сам по себе и по-своему смотрит, скажем, как у хамелеона. И ведь не пьян. Ну, не в стельку, в смысле.
Надоело мне по улице шляться. Пошел домой, взял книгу, читаю. Буквы пляшут. То огромные они, то мелкие. Никак не могу текст поймать. Тьфу. Плюнул и книжку на пол бросил. И вдруг... Рука левая, кисть, в кулак сжалась – и не разжимается... Никак не разжимается. Интересно. Пальцы по одному попытался отлепить – обратно сворачиваются. И мутно стало как-то, и сердце вдруг слышу в ушах. Бьется. Шумно так. Как будто кто сваи вколачивает. Бабах-бабах.
И понимаю я, что – жопа. Даже так – ЖОПА. И надо что-то делать. Ну хоть как-то попытаться спасти себя. Встаю и иду к телефону. Набираю номер местной «скорой».
– Алло, я вас слушаю. – простенько так, по-деловому.
– Зссстте, йааа...
Что???
Я не могу говорить!!!
Я не могу слова сказать!!!
Интересно, блядь.
У меня весь рот стянут. Губы, язык, нёбо – все пластмассовое! Какое там «Шла Саша по шоссе и сосала соску»! В моем конкретном случае Саша ни соску, ни тем более хуй в рот взять не может, потому что – не разжать зубы.
– Говорите, я вас слушаю! – уже не простенько, уже с раздражением.
– Дэушка! А нэ мгу аарить, а...
Приплыли, однако. Вот вам забавно, а теперь поставьте себя на мое место. Телефон есть. До диспетчера, или как там он у них называется, я дозвонился. Я еще при памяти. Херня осталась, форменная херня. Сказать, что, собственно, случилось, чтобы девушка нужную бригаду направила. По адресу, который я сейчас членораздельно и ясно продиктую.
Времени нет. Это я понимаю, потому что совершенно четко чувствую, что онемение захватывает все новые и новые участки моего тела.
Гул. В голове, прямо в центре бестолковки. Мурашки по всей коже – гигантского, невообразимого размера.
Собираю всю волю, которая у меня еще есть. Левой, уже навсегда сведенной в кулак рукой бью себя прямо по харе. По губам, по носу, по челюсти – куда попаду. На мгновение приходит боль и на мгновение отступает онемение. Я ору в трубку из последних сил. Адрес. Только адрес. Быстрее.
– Вы что, пьяны?
Блядь, да какая тебе, в пизду, разница, диспетчерша ты ебаная во все дыры!!!
– Иа (долго говорю) у... ми... ра... йу.
Ну, долго-не долго, а проговорить смог. И ангел мой неземной на том конце трубку не бросила и на хрен не послала. Молодец девочка. Целую тебя через много лет прямо в попку. Надо было, конечно, отодрать. Ну, ладно. Где там вас найдешь, у вас там смены, линии и прочие дела.