Миа

Ее звали Миа, и она была девушкой особенной. Не в том плане, что с ней было что-то не так, с внешностью или там со здоровьем. Нет, с этим как раз все было в полном порядке, о чем довольно красноречиво говорил ее весьма цветущий и привлекательный вид. А в том смысле, что держалась она всегда особняком, зная себе цену. На факультете отношение к ней тоже было особенным, как к звезде или наследной принцессе. Впрочем, она такой и была. Ее родители — владельцы собственной строительной империи, одни из самых влиятельных людей в нашей сфере. И, угадайте, кто за свой счет оборудовал лабораторию промышленного дизайна и сделал еще много-много всего для нашего института. Странно, что их портреты, как почетных благотворителей еще не висели где-нибудь на стене в зале славы факультета или кабинете декана.

Но

если быть совсем справедливым, то Миа свои оценки зарабатывала не только громкой фамилией. Училась она неплохо, не блестяще, но и не так, чтобы посредственно. Могла бы и лучше, если бы не почти демонстративное безразличие к учебе. Например, нередко опаздывала на пары, а то и вовсе пропускала, или сидела на лекциях в наушниках, наслаждаясь музыкой. Что она и делала сейчас, пока я распинался перед аудиторией со своим докладом по особенностям архитектуры эпохи Возрождения. Впрочем, явление это было таким естественным и привычным, как листопад осенью или снег зимой. За те три года, что мы проучились на одном факультете, она ни разу не проявила ко мне какого-либо интереса. Также, как и к основной массе сокурсников, общаясь только с избранным кругом, что в общем никак не сказывалось на жизни в целом. Поэтому гораздо больший шок я испытал, когда, подняв в очередной раз от конспекта с тезисами глаза и машинально пробежав ими по лицам, вдруг напоролся на ее пристальный и будто удивленный взгляд. Я даже слегка забеспокоился, заподозрив что допустил какой-то глобальный ляп или у меня что-то не так с одеждой. Однако, взгляды остальных слушателей хранили прежнее, немного сонное выражение. Поэтому я успокоился, и закончив доклад, отправился на свое место.

По дороге заметил, что она проводила меня взглядом и даже убрала куда-то наушники. Это была последняя пара, и после звонка толпа, высыпав в коридор, устремилась к гардеробу. Я немного замешкался у окна, привычно пережидая пока схлынет основная масса самых нетерпеливых, и начал рыться в рюкзаке, пытаясь нашарить свой номерок, имевший дурную привычку заваливаться на самое дно или прятаться между толстыми тетрадями с конспектами и институтскими учебниками, так что приходилось порой немало повозиться, прежде чем удавалось нащупать его в недрах, забитого до отказа «Челледжера». Я уже почти настиг этот капризный кусок толстого гладкого пластика, когда над ухом раздалось:

— Привет!

Поднял голову и увидел стоявшую передо мной Миа, которая вертела на пальце плоское серебристое кольцо с ключами и брелоком — миниатюрной эйфелевой башней, по виду — золотой. Она улыбнулась вполне дружелюбно, и я невольно обернулся, чтобы посмотреть, не стоит ли за моей спиной кто-нибудь из ее знакомых. Но за спиной никто не стоял, и она смотрела прямо на меня, так что мне ничего не оставалось только как ответить:

— Привет.

Прозвучало это как-то неуверенно, и я смущенно закашлял. Уголки ее ярких губ снова слегка приподнялись, обозначив улыбку, и она спросила, надменно вздернув подбородок:

— Тебя, кажется, зовут Эрик? Я — Миа.

Я ошарашено посмотрел на нее, потом сказал:

— Я знаю.

Она перестала звенеть ключами, поправила на плече лямку своего рюкзачка, скользнула по мне, как будто небрежным, но в тоже время, оценивающим взглядом и сказала:

— Отличное было выступление. Ну, пока, Эрик.

Мое имя она произнесла чуть нараспев, то ли с насмешкой, то ли с издевкой, я признаться не понял, так был обескуражен ее внезапным вниманием. Потом она довольно усмехнулась и пошла, едва не задев меня плечом и на мгновение обдав нереально вкусным ароматом духов, видимо очень дорогих.

— Спасибо, — пробормотал я ей вслед. — Пока.

Она шла, покачивая стройными, округлыми бедрами, которые мягко облегала узкая темно-бордовая юбка. Эти ритмичные движения завораживали и казались почему-то чуть нарочитыми. Длинные, очень светлые волосы, ровной, блестящей волной как шелковая накидка струились с головы на плечи и спину, отчетливо выделяясь на угольно-черном фоне джемпера. Через несколько метров Миа внезапно обернулась, я не успел отвести взгляд и покраснел как мальчишка, которого застали за чем-то нехорошим. Мы встретились глазами и, мне почудилось, что она подмигнула. Хотя вероятнее всего, она просто сморгнула соринку. Когда Миа ушла, свернула по коридору на лестницу, ведущую вниз, к гардеробу, я, плюнув про себя, постарался выкинуть из головы это не поддающееся разумному объяснению происшествие, списав его на странности женской природы, выкрутасы которой порой ставили меня в изрядный

тупик. Но дело на этом не закончилось.

Она не проявляла ко мне откровенного интереса, иногда едва заметно кивала при встрече и улыбалась как бы случайной, рассеянной улыбкой, непонятно к кому обращенной и почти неуловимой. Однако, в те моменты, когда на мою долю выпадало сомнительное удовольствие публичного выступления, я часто ловил на себе ее пристальный, серьезный взгляд. И порой мне казалось, что она даже внимательно слушала то, что я говорил. Несколько раз Миа, проходя мимо негромко бросала: «привет». И мне каждый раз хотелось обернуться, чтобы убедиться, что этот привет не адресован кому-нибудь другому. Однажды она поинтересовалась какую тему я взял для курсовой и получив ответ, отошла, оставив меня гадать, зачем ей было это надо. Не сказать, чтобы меня это особенно занимало. Мне в то время хватало своих забот, чтобы еще ломать голову над причудами небожителей.

На календаре был октябрь. Стояла сухая, не по сезону теплая погода. Днем температура держалась на нуле, словно не знала куда ей качнуться в плюс или в минус, а ночью легкий морозец красил инеем пожухлую, но все еще зеленую траву, так что утром она влажно блестела, отогреваясь на солнце. В этом году уродилось необыкновенно много рябины. Молодые деревца в городском сквере, выгибали дугой тонкие темно-коричневые ветки, истекающие гроздьями ягод, сочных и свежих, с легким серебристым налетом поверх ярко-оранжевой, как зарево закатного пожара, поверхности. Этот закатный отблеск ложился и на перистые листья, окрашивая остатки еще недавно кудрявой, пышной зелени в совершенно невероятные по красоте цвета. После занятий я любил гулять в одиночестве в этом тихом малолюдном уголке, любуясь осенним буйством красок. Бродил по дорожкам среди пламеневших рябин, берез, до самых макушек, обсыпанных ярким червонным золотом, которое неизбежно скоро стряхнет беспечный озорник-ветер на землю, а там заботливо приберет это призрачное сокровище старуха-зима под свой снежный подол, где суждено ему безвозвратно поблекнуть и истлеть. В лицо мне, словно письма из прошлого, летели желтые листья, застревая в карманах куртки, складках рюкзака. Я шел и думал, вот опять пришла осень, вновь завершился в природе привычный и неизменный цикл рождения, цветения, приношения плодов и увядания. Все повторяется раз за разом, таков закон этого мира. Все повторяется, но ничего нельзя вернуть. Нельзя вернуть ушедшее как бы не хотелось. Осень вновь была со мной, а Птица очень далеко, и, вернее всего, уже забыла о своем нелепом, неуклюжем друге, так и не сумевшем сказать ей как много она для него значит. Я думал об этом каждый год. Каждую осень воспоминания одолевали меня с новой силой, память пробуждалась и лишала покоя, вызывая к жизни призраков прошлого. Память — то единственное, что осталось мне от Птицы, то что еще связывало меня с ней.

Когда было время я приходил сюда с этюдником, устраивался в стороне от торных троп, по которым сновали люди, и старался воссоздать на бумаге окружающую меня гармонию, пока от холода и пронзительного ветра не начинали коченеть руки, и мазки получались слишком небрежными. И почти каждый день выбирался в этот уютный сквер на пробежку. Я полюбил бег не сразу, постепенно вошел во вкус, уже не задыхался, чувствуя себя китом, выброшенным на берег. Когда перестало обморочно темнеть в глазах после очередного километра и в движениях появилась долгожданная легкость, начал получать настоящее удовольствие, впитывая на бегу красоту окружающей меня природы, которая менялась от сезона к сезону, заставляя проживать эти изменения вместе с ней.

Я полюбил этот сквер еще и за то, что располагался он за пределами студгородка и здесь редко можно было встретить знакомых. На скамейках, в теплое время года, сидели в основном пожилые люди. Они приходили сюда из окрестных домов, таких же старых, как и их жильцы. Вскоре я стал узнавать их издалека. Первую от входа лавочку облюбовали два старичка, ведя шахматно-шашечные баталии на обшарпанной деревянной доске в черно-желтую клеточку. Причем один из них был всегда оживлен и весел, я часто слышал его высокий, тонкий смех и такой же голос, когда пробегал мимо. Его друг, а было видно, что они давние друзья, держался более сдержано, лишь иногда кивал головой, слушая болтовню товарища, и почти не отрывал взгляда от поля сражения. Неизменно по вторникам и четвергам, пока было тепло, на скамейке в глубине сквера сидел мужчина, по виду бывший преподаватель, держа в руках солидный томик в твердом переплете.