Милая девочка

Кубика Мэри

– Что это? – спрашиваю я, указывая на конверт.

– А?

– Что за конверт?

– А, этот…

Я ставлю сковороду на огонь, случайно ударив чуть сильнее без всякого намерения. Мия вздрагивает, и я извиняюсь, устыдившись своей несдержанности.

– Мия, солнышко, извини, не хотела тебя напугать.

Ей требуется несколько минут, чтобы успокоиться, прийти в себя и привыкнуть к звукам скворчащего масла.

Она говорит, что сама не знает, почему так на все реагирует. Вспоминает, что раньше любила, когда на мир опускаются сумерки и пейзаж за окном меняется

до неузнаваемости. Она рассказывает, как волшебно светятся огни зданий в вечернем мраке, это время дарит человеку некую анонимность и возможности, исчезающие с первыми лучами дневного светила. Теперь темнота ее пугает, страшит все, что находится по ту сторону шелковых гардин.

Мия никогда не была трусихой. Она гуляла по вечерним улицам города и чувствовала себя в безопасности. Дочь говорила, что шум больших магистралей и улиц дарит ей успокоение, клаксоны и сирены помогают обрести внутреннее равновесие. Однако сейчас она вздрагивает, когда я жарю курицу.

Я стараюсь сгладить напряжение, и Мия заверяет, что она в порядке. Она прислушивается к звукам телевизора – репортажи новостной программы сменились комедией, начавшейся в семь часов.

– Мия?

Она поворачивается:

– Что?

– Конверт, – напоминаю я.

Она вертит его в руках, разглядывая.

– Мне дали его в полиции.

Отрываюсь от помидоров и поднимаю глаза на дочь:

– Детектив Хоффман?

– Да.

Мия выходит из спальни, только когда Джеймс уходит. Остальное время она от него прячется. Я уверена, что комната напоминает ей о детских годах. В ней все, как было прежде: сливочного цвета стены, поднимающие настроение, стол темного дерева с подкручивающимися ножками, удобные мягкие кресла, где она проводила так много времени. Мне кажется, она сейчас стала похожа на ребенка, ее нельзя оставить одну, ей надо готовить еду, за ней всегда надо приглядывать. Ее стремление к независимости исчезло без следа.

Вчера Мия спросила, когда сможет переехать к себе, но я ответила, что всему свое время.

Мы с Джеймсом разрешаем ей выйти из дому только в случае необходимости встретиться с доктором Родос или детективом полиции. Бесцельные прогулки под запретом.

Много дней в дверь трезвонили от рассвета до заката мужчины и женщины с микрофонами и камерами, надеясь, что кто-то из нас не выдержит и выйдет на крыльцо. «Мия Деннет, мы хотели бы задать вам несколько вопросов», – требуют они, тыча микрофонами в лицо дочери. Дело закончилось тем, что я строго-настрого запретила Мии открывать дверь и реагировать на вопросы и камеры. Телефон звонил не смолкая, я время от времени поднимала трубку лишь для того, чтобы произнести одну и ту же фразу: «Без комментариев». Вскоре мне надоело и это, и я включила автоответчик, а позже, устав окончательно, выдернула вилку телефона из розетки.

– Ты его не откроешь? – поинтересовалась я, глядя на дочь.

Она надрывает бумагу кончиками пальцев и вскрывает. В конверте один-единственный листок. Мия осторожно достает его и разворачивает. Кладу нож на разделочную доску и подхожу к дочери, стараясь не выказывать интереса, хотя неизвестно,

кому из нас любопытнее увидеть содержимое конверта. Это, вероятно, вырванная из альбома страничка: четкие линии, сформировавшие набросок. Увидев длинные волосы, делаю вывод, что это женщина.

– Я нарисовала, – говорит Мия и разжимает пальцы. Рисунок планирует на стол.

– Можно?

Руки начинают дрожать, к горлу подкатывает тошнота. Мия рисовала всегда, сколько я ее помню. Она очень талантлива. Однажды я спросила, почему она так любит рисовать, чем ее привлекает это занятие. Она ответила, что только так может изменить окружающий мир. Превратить гуся в лебедя, пасмурный день сделать солнечным. Рисунок стал для нее миром, где нет места окружающей нас реальности.

Однако этот рисунок – нечто другое. Глаза у женщины совершенно круглые, улыбающийся рот изображен так, как дети рисуют в детском саду. Ресницы распахнуты и образуют четкую линию. Пропорции лица нарушены словно намеренно.

– Это из того альбома, что нашел детектив Хоффман. Альбома с моими рисунками.

– Это не ты рисовала, – уверенно говорю я. – Такое ты могла нарисовать лет десять назад, когда только училась. Но сейчас… Для тебя это слишком примитивно. Работа в лучшем случае посредственная.

Срабатывает таймер, и я поднимаюсь с места. Мия опять берет рисунок и разглядывает.

– Зачем тогда полиция мне его отдала? – спрашивает она, касаясь конверта.

Отвечаю, что не представляю зачем.

Перекладываю с противня порцию булочек и обращаюсь к Мии:

– Тогда кто? Кто мог это нарисовать?

В духовке подрумянивается курица. Помещаю ниже противень с печеньем и начинаю резать огурец, представляя, что передо мной на доске лежит Колин Тэтчер.

– На этом рисунке… – говорю я, стараясь не расплакаться. Мия сидит не поворачивая головы. Все просто, все ясно как белый день: круглые глаза, длинные волосы, кривая улыбка. – На этом рисунке ты, милая.

Колин. До

Только на Кеннеди-Драйв я соображаю включить печку. Где-то в Висконсине включаю радио. Из задних динамиков доносится рев. Девушка продолжает смотреть в окно не говоря ни слова. Я почти уверен, что пара фар светила в заднее стекло все время, что мы ехали по Девяностому шоссе, но где-то после Джейнсвилла, штат Висконсин, они исчезают.

Выезжаю на федеральную трассу. Дорога темная, кажется, она ведет в пустоту. Сворачиваю на заправку. Не видно ни одного служащего. Выключаю двигатель и выхожу, прихватив пистолет, чтобы залить полный бак.

Встаю так, чтобы видеть девушку, и не спускаю с нее глаз. Внезапно в салоне вспыхивает огонек света. Это же ее мобильный. Как я мог так сглупить? Резко открываю дверь, напугав ее до полусмерти, и пытаюсь выхватить аппарат.

– Дай мне телефон, – сдавленно произношу я, ругая себя, что не потрудился выбросить телефон по дороге.

Ее лицо освещают фонари на заправочной станции, и мне не надо приглядываться, чтобы понять, как ужасно она выглядит. Волосы превратились в копну грязной соломы.