Милосердные

Андахази Федерико

Джон Полидори чувствовал себя последним глупцом. Он чувствовал ту же горькую и жгучую обиду, что и обманутый муж Его единственно утешала мысль о том, что его Лорд, этот благородный поэт, оказался таким же ничтожеством, как и он сам.

Сидя в четырех зловонных стенах маленькой кельи, Полидори начал перебирать содержимое саквояжа. Наконец, выйдя из себя, он запустил в него руки и, захватив столько, сколько смог, извлек кипу бумаг, которые тотчас разлетелись по комнате. Это были десятки писем. Одно из них зацепилось за его карман. Полидори прочел его.

Notre(кошмарная) Dame:

Если

бы то было во власти моей скромной персоны, я отдал бы Вам министерство, которым нынче правит, – а вернее было бы сказать которое узурпировал, – ничтожный граф Разумовский, чья чудовищность гораздо более гнусной природы, нежели Ваша. Хотел бы министр воспользоваться талантом, составляющим Ваше главное украшение, да опасаюсь, что ему нечего предложить взамен, поскольку он лишен той силы, которой щедро наделен наш архимандритФотий – пошли нам, Господи, греховным, поменьше пастырей таких, – полублагих, полусвятых, – который, кажется, питает равную страсть как к мужским душам, так и к женским телам. С гораздо большим основанием, чем архимандрит, могу применить к Вам слова, сказанные им госпоже Орловой: Что Ты сотворил со мной, превратив мою плоть в душу?

С великим наслаждением я прочел вторую часть Пиковой дамы. Хотелось бы мне самому писать сию повесть. О как хотелось бы мне знать, чем закончится эта история! Жду Вас сегодня ночью.

Александр Пушкин

Там было множество незнакомых имен, никому ничего не говоривших. Полидори чувствовал себя последним идиотом. И уже не потому, что был подло обманут, но потому, что его соперники оказались ничтожествами, любителями, которым будущее не сулило ни славы, ни почестей. Он читал подписи с отчаянием господина, которому жена изменила с лакеем. Три письма от некоего ЭТА. Гофмана, с полдюжины от какого-то Людвига Тика. Он доставал письма одно за другим, надеясь встретить великие имена; однако ему попадались одни только безвестные знаменитости: Шатобриан, Ривас, Фернан Кабальеро,

Висенте Лопес-и-Планес.

Отчаявшись и обезумев от ненависти, он беспорядочно ворошил бумаги, остававшиеся в саквояже. Наугад он вытянул еще одно письмо.

Под ним стояла подпись Мэри Шелли. Первый абзац поверг Полидори в неописуемый ужас. И хотя ему пришлось стать участником и свидетелем воистину чудовищных событий, он никогда еще не читал ничего, столь откровенного и столь пугающего. Джон Полидори вынужден был прерваться. Буквы поплыли перед его глазами, образуя волнистые линии, лишенные всякого смысла. Джон Полидори упал в обморок.

Больше никогда, до самого дня его ранней смерти, он не обретет ясности рассудка.

12

До нас дошли лишь скупые сведения о четырех последних годах жизни Джона Полидори, которые последовали за тем летом, изменившим развитие мировой литературы. Из его собственно дневника становится ясно, что молодой врач – который, по словам Байрона, «скорее годился на то, чтобы плодить болезни, нежели лечить их» – неотвратимо скатывался в полное безумие. Воспользовавшись отсутствием своего Лорда, секретарь в 1819 году передал рукопись Вампира издателю. Она была опубликована и, вопреки прогнозам самого Лорда, весь тираж разошелся в первый же день. Однако произведение вышло за подписью не его предполагаемого автора, Джона Полидори, а Байрона. Последний, впав в ярость, прислал из Венеции категорическое опровержение.

Мэри Шелли была еще малословней: в предисловии к своему роману Франкенштейн, где она пишет о том, при каких обстоятельствах дождливым летом 1816 года на Вилле Диодати зародилось ее детище, упоминается лишь о договоре, согласно которому «каждый из нас должен был написать рассказ, основанный на проявлениях чего-нибудь сверхъестественного». В конце своего маленького пролога Мэри Шелли притворно заявляет, что «неожиданно погода улучшилась, и мои друзья меня покинули, отправившись исследовать Альпы, и среди их красот позабыли о нашем уговоре. По этой причине предлагаемая читателю история оказалась единственной завершенной». По какой-то таинственной причине автор Франкенштейна решила умолчать о рождении Вампира и обошла ледяным молчанием Джона Полидори.

Байрон находился в Италии, в Пизе, когда в 1821 году ему сообщили о самоубийстве его секретаря. Он искренне и глубоко переживал. Возможно, если бы он знал, что его бедный Полли Долли оказался способен на три подвига, о которых и сам не догадывался, то это послужило бы ему утешением.

История сохранила достаточно доказательств существования близнецов Легран. В регистрационных книгах женевского Hoteld'Angleterre сохранилась запись об их пребывании там. Однако была ли у них третья, тайная сестра, навсегда останется загадкой. По крайней мере, мне так; и не удалось найти никаких тому подтверждений.

Я с опаской думаю, что подобным доказательством может стать черный конверт, скрепленный красной печатью, в центре которой угадывается неясная, едва различимая буква L, появившийся, откуда ни возьмись, на моем письменном столе, и открыть который я не решаюсь.