Милый Эп
Шрифт:
Авга принес конверт, сколупнул с него какие-то крошки, вынул листочки и, свесив ноги в подполье, стал читать:
— «Дорогой брат Август, Пишет тебе Рая. Во-первых строках своего письма сообщаю, что все мы живы и здоровы и желаем тебе того же самого. Правда, мама прихворнула маленько животом, но потом поправилась, а папка вчера снова напился, пришел и начал табуретки ломать. Которая из листвяка никак не ломалась. Он ее и на пол кидал и о порог бил, а потом принес топор. Мама с Петькой на руках выскочила в окно и спряталась у Сучковых. Папка бегал искать ее, но не нашел, а только топор потерял. А мы с Галкой залезли под кровать и давай реветь. Он вытащил
Авга замолчал и некоторое время задумчиво глядел на свечу, потом сунул листы в конверт и вздохнул:
— Вот такие у нас феи и принцы!..
Ни слова не говоря я выдрал, как из кошмы, пучок картошки и, медленно очищая, стал бросать в ведро. Валя присоединилась ко мне, потом спрыгнул и Шулин. Потихоньку мы снова разговорились, но ни о деревне, ни о письме больше не заикались, хотя делающий ласточку дядя Степа, окровавленный и в кальсонах, не выходил у меня из головы.
Глава пятнадцатая
Тетя Катя и дядя Ваня пришли в тот момент, когда мы, покончив с картошкой, выкарабкивались из подполья. Тетя Катя охнула, всплеснула руками и, суетясь, заприговаривала: ой, да кто же это у нас, да сколько помощничков, да сейчас она рыбы нажарит — как чуяла, полную сумку с аванса купила. Сиял и дядя Ваня, мужичок — кожа да кости. Авга познакомил хозяев с Валей, тетя Катя долго не выпускала Валину руку, все повторяя, что очень-очень радехонька, что девчата не заглядывали к ним, почитай с прошлого года, когда Петьку в армию проводили, что Август все робеет и что дай бог делу наладиться.
Или Авга когда-то нажужжал своим родным обо мне что-то хорошее чересчур, или еще по какой причине, но относились ко мне в этом доме слишком хорошо, так что даже неловко порой бывало, точно меня, как Хлестакова, принимали тут не за того и заблуждение это вот-вот разъяснится.
Валя заняла рукомойник в углу кухни, а мы с Авгой, налив из кадки полведра, вышли сполоснуться на крыльцо. Шулин напился через край и отдуваясь, сказал:
— Валя, значит? Снегирева?.. Я ее где-то видел, кажется. — Авга коротко хохотнул: — Тетя Катя шумнула посудой, а сама потихоньку спрашивает, мол, чья девчонка-то? Я кивнул на тебя. Она: «Так и думала, — говорит. — Где, — говорит, — тебе такую заиметь!» Ох, уж эти кумушки! — Он плеснул мне на руки. — А я-то думал — все, ты с той Ленкой закрутишь, у Садовкиных-то!
— Тише, балда!
— Молчу, как рыба об лед! — прошептал Авга. — А чего ж ты сиротой прикидывался?
— Да мы всего семь дней знакомы.
— А-а!.. Славная снегириха!
— Чш-ш! Дай-ка! — Я весь ковш ухнул Авге за шиворот, но он, черт, только блаженно закряхтел.
На печи уже шипела в двух сковородах камбала. Валя, переодетая, сидела в горнице за круглым столом, который едва помещался между кроватью, диваном и шифоньером. На белой свежей скатерти с еще не расправившимися сгибами стояли колбаса, соленые огурцы и холодная
— Меня вот что интересует. Вот вы друзья нашего Августа, и вот вы мне скажите начистоту: дотянет он десятилетку или нет?.. Только в глаза глядите!
— Дотяну-у! — уверил Авга.
— Не у тебя спрашиваю! — отрезал дядя Ваня. — Ты, я знаю, наплетешь сейчас семь верст до небес и все лесом. Болтун в отца! А я вот хочу умных людей послушать!
— Не только дотянет, дядя Ваня, но и закончит вполне прилично, — серьезно ответил я.
— Прилично? Вот ведь и вам успел напылить! — разочарованно сказал дядя Ваня, махнув рукой.
— А вы сомневаетесь? — спросила Валя.
— И очень даже, дочка!
— А почему? — удивился я.
— Да кто когда из Шулиных кончал десять классов? Кто?.. Я со Степаном — нет, тетя Тая — нет, тетя Маша — нет. Ну, нас-то со Степаном, положим, война подкузьмила. Возьмем молодых! Твои братья Венька и Витька — нет, мой Петька — нет, тети Таины обе дурехи — стрелочницы, тети Машин Семка еще не подрос, но и так видно — оболтус. Ну, никого! Бог не дал!
— Вот с меня и начнется, — сказал Авга.
— Эх, начинатель! Петр Первый!
— Август Первый, дядя Ваня! — поправил Шулин.
— Ага, вот дядьку поддеть ты мастак!
— Нет, правда, дядя Ваня, вот увидишь, как за мной из Лебяжьего болота косяк грамотных Шулиных вылетит! — примирительно-добродушно воскликнул Авга. — Ты у меня еще значок пощупаешь, когда я после института прикачу к тебе инженером-геологом! Ты мне еще бутылочку за это поставишь!
— Геолог! — усмехнулся дядя Ваня, оставшись, кажется, довольным речью племянника. — Какой ты геолог, когда я тебя уже десять раз просил накопать у Гусинки червей, а ты…
— Я тебе трижды накапывал! И они протухали. Даже сейчас вон тухлые под крыльцом стоят!
Я чувствовал, что тетя Катя вот-вот вмешается в разговор, не потому, что не о том говорят, а потому, что обходятся без нее. И она вмешалась:
— Постыдились бы людей, споруны! Да и мне ваша ерунда надоела. Молчи, старый! Как выпьешь, так начинаешь. Какое наше дело! Кончит — хорошо, нет — работать пойдет! Наше дело вот — накормить да обстирать!
— Работать — другой оборот! — оживился дядя Ваня, потянулся было к темной бутылке, но тетя Катя на лету отвела руку, и он опять куснул огурец. — Вот я и говорю Августу: не майся, говорю, а иди в рабочий класс! К нам! И будешь хозяином жизни!
— Да какой ты рабочий? — сказала тетя Катя. — Какой хозяин? Горе луковое! Умеет гвозди бить — и на том спасибо! Рвался, правда, лет двадцать назад в настоящие рабочие, переживал, бегал, читал что-то, а потом все выдуло.
— Ну-ну, мать! — придержал дядя Ваня.
— Что ну-ну то?.. Теперь, Август прав, тебя и на рыбалку не вытуришь, хоть и река под боком. Вон старик Перышкин два раза на дню бегает и каждый раз — по ведру!
— Старик Перышкин — бездельник, а я…
— Молчи уж! А вы, ребятки, учитесь, накачивайте головы! Голова, она никому не мешает, ни рабочему, ни инженеру. Голова — сама по себе ценность. С ней хоть куда!