Шрифт:
Глава 1
Часть I
Солнца контур старинный,
золотой, огневой,
апельсинный и винный
над червонной рекой[1].
В Фандоре властвовала весна. Одуряюще пахло свежестью, водой и землёй, распаренной под солнцем до изнеможения. Молодая зелень, умытая солнечно-грибным дождём, глянцево блестела. Оранжевая, жёлтая, зелёная листва на деревьях и кустах своей окраской соперничала с распускающимися цветами. В общем,
С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной и шум нагорный —
Всё вторит весело громам[2].
«Ачиэл-лиеру!» — заливались розово-голубые крохи, порхающие над весело журчащими ручьями. Вторя птичьему хору, воинственно трубили олени; великолепные рогоносцы вызывали соперников на смертный бой. На полях копошились трудолюбивые крестьяне, у рек и озёр беззаботно кружились наяды. Ведя свой нескончаемый хоровод, проказницы поглядывали на сатиров, которые бродили поблизости и с отрешённым видом играли на тростниковых флейтах. Но стоило какой-нибудь красотке, не обременённой одеждой, отстать от подружек, и козлоногий хитрец оказывался тут как тут. Вскоре поладившая парочка пускалась наутёк и вслед им неслись град прошлогодних шишек и смех, похожий на журчание ручейков.
***
С высоты драконьего полёта мистер Вейс видел вся и всех. И как всегда, по весне его переполняли восторг и жажда жизни. Чтобы дать им выход он привстал на стременах и раскинул руки.
— Фандора! Ты прекрасна! Я люблю тебя, Фандора! — ликующе выкрикнул он.
Когда звери, крестьяне и волшебный народец, напуганные его громоподобным голосом, прыснули в разные стороны, мистер Вейс хлопнул себя по ляжкам и захохотал.
Дракон, изогнув гибкую шею, укоризненно глянул на хозяина, а затем всё также мерно взмахивая крыльями, сменил направление, и мистер Вейс пожалел, что им пора возвращаться домой.
Чудесный весенний день и в самом деле подходил к концу. Величественный феникс завершил свой прощальный круг и с протяжным криком полетел к закату — туда, где умирающее солнце готовилось принять его в пылающие объятия.
С уходом божественного символа жизни и смерти на небе воцарились чистые ультрамариновые краски, с вкраплениями ранних звёзд, а на земле — прозрачные аметистовые сумерки, несущие жителям Фандоры покой и умиротворение.
Дракон отправился к себе в стойло, а усталый, но довольный мистер Вейс к уютному трёхэтажному особняку из тёмно-красного кирпича.
Чтобы скрасить себе дорогу, он щёлкнул пальцами и в воздухе, напоённом хмельными ароматами весны, закружились крошечные крылатые создания — в этом мире они заменяли светлячков. Полюбовавшись садом, чей вид доставлял ему неизменное эстетическое удовольствие, он щёлкнул пальцами ещё раз, решив, что совсем не обязательно тащиться домой, чтобы отдохнуть.
«Красотища!» — воскликнул он, когда рядом с ним материализовался криволапый диван с голубой шёлковой обивкой и горкой белоснежных кружевных подушек, набитых лебяжьим пухом.
Встряхнувшись, как пёс, двуспальный красавец с ритмичным скрипом потёрся о хозяйские сапоги и замер в ожидании.
В предвкушении заслуженного отдыха мистер Вейс довольно вздохнул и во весь свой немалый рост растянулся на диване, который на этот раз удался особенно хорошо и был мягким, как облако. «О-о!» — только и смог он произнести, счастливый до глубины души. Особенно комфортно
А вот хозяину Мушка не делал никаких поблажек и оттого их каждый совместный полёт выливался в битву характеров. Поскольку на этот раз победа досталась мистеру Вейсу — дракону ни разу не удалось сбросить его с себя — то он был в наипрекраснейшем настроении, и это невзирая на боль, которой отзывалась каждая его мышца.
Вообще-то, хозяин этих земель был незлобив по натуре, насколько это возможно для существа его породы, и местами даже склонен к романтике. Оттого мистер Вейс терпеливо сносил чудачества жены, одним из которых была её любовь к музыке. Потому-то он лишь заложил руки за голову и закрыл глаза, когда поднявшийся к ночи ветерок, желая помузицировать, коснулся серебряных струн эоловой арфы — она висела на тюльпанном дереве прямо над диваном. Правда, сам инструмент не слишком доверял спокойствию хозяина. Прежде чем запеть эолова арфа осторожно покашляла, а затем для распевки взяла несколько высоких нот. Когда и после этого репрессий не последовало, лишь тогда она решилась дать волю ветру, который в нетерпении теребил её струны.
Прощай, красавица моя,
Я пью твое здоровье.
Надоедать не стану я
Тебе своей любовью.
Прощай, прости! Перенести
Сумею я разлуку[4].
Убаюканный нежным пением эоловой арфы, мистер Вейс совсем уж было задремал, но тут по его груди скользнуло гибкое змеиное тело.
— Как смеешь ты спать, бессовестная скотина, когда я ненавижу тебя до самого кончика хвоста? — вопросил его шипящий голос, противный до невозможности.
Тяжёлые веки дрогнули, и мистер Вейс бестрепетно посмотрел в змеиные глаза любимой жёнушки. Хотя делать этого, в общем-то, не следовало. По непроверенным данным в её роду числились василиски. Если верить соседским сплетням, то это были не какие-нибудь там выродки, типа гаррипоттеровских мутантов, а самые настоящие, созданные ещё достопочтенным Плинием Старшим из крови Медузы Горгоны, которую он позаимствовал у стихоплёта Лукана.[5]
На всякий случай мистер Вэйс провёл ревизию свежих грешков. Насколько ему помнилось, он не сделал ничего такого, что могло бы вызвать столь бурный гнев у его дражайшей половины.
— Милая, в чём на этот раз я провинился перед тобой? — смиренно поинтересовался он.
— Нет, каков мерзавец! Он ещё и запирается! Ну, всё! Я не я буду, если не отомщу тебе за все мои страдания! — воскликнула миссис Вейс, и попыталась выполнить свою угрозу.
Змеиное тело раздалось в длину и ширину; узорчатая зелёная кожа лопнула, и жуткая демоница с пронзительным воплем взмахнула крыльями.
Но не тут-то было.
Памятуя, чем кончилось в прошлый раз её превращение в фурию, мистер Вейс ухватил жену за тонкий шипастый хвост и, намотав его на руку, притянул её к себе.