Мир Софии
Шрифт:
— Меня это, мягко говоря, удивляет.
— Но вопрос «Быть иль не быть» не исчерпывающ. К нему нужно добавить: кто мы такие? Реальные ли мы люди из плоти и крови? Состоит ли наш мир из подлинных вещей — или же нас окружает одно сознание?
София опять потянулась грызть ногти. Альберто продолжал:
— Ведь Беркли подвергает сомнению не только материальную действительность. Он сомневается и в независимом существовании пространства и времени. Наше ощущение пространства и времени тоже может ограничиваться сознанием. Наша неделя или месяц вовсе не обязательно
— Ты сказал, что «для Беркли» этот дух, на котором зиждется все, — христианский Бог.
— Да, я так сказал. Но для нас…
— Что?
— …для нас этой «волей или духом», который «творит всё во всем», может быть отец Хильды.
София замерла от изумления. На лице ее был написан большой вопрос. В то же время кое-что как будто начало проясняться.
— Ты в самом деле так считаешь?
— Я не вижу другой возможности. Это кажется единственным вероятным объяснением всего, что с нами происходит. Я имею в виду появляющиеся кругом открытки и прочие обращения. Я имею в виду Гермеса, который заговорил человеческим голосом, и свои собственные обмолвки.
— Я…
— Ты только подумай, Хильда, я все время называл тебя Софией! А ведь я прекрасно знаю, что ты не София.
— Что ты бормочешь? У тебя явно голова пошла кругом.
— Да, дитя мое, ведь все идет кругом, все вертится и вращается. Как наш замороченный шарик вокруг жгуче-палящего солнца…
— И это солнце — отец Хильды?
— Можно сказать и так.
— Ты утверждаешь, что он для нас вроде Бога?
— Без всякого смущения говорю «да». Смущаться и стыдиться следует ему!
— А что ты думаешь про Хильду?
— Она ангел, София.
— Ангел?
— Ведь этот «дух» обращается именно к ней.
— Ты имеешь в виду, что Альберт Наг рассказывает Хильде про нас?
— Да, устно или письменно. Как мы с тобой выяснили, сами мы не можем ощутить материю, из которой состоит наша действительность. Мы не можем знать, из чего она состоит: из звуковых волн или из бумаги с написанным текстом. По Беркли, мы можем лишь знать, что зависим от духа.
— А Хильда — ангел…
— Да, она ангел. И довольно об этом. Поздравляю с днем рождения, Хильда!
Комнату вдруг залило синеватым светом. Через несколько секунд послышалось раскатистое громыханье, и дом крепко тряхнуло.
Альберто сидел с отрешенным видом.
— Мне пора домой, — сказала София.
Она встала и направилась к выходу. Пока она отпирала замок, проснулся спавший под вешалкой Гермес. Софии показалось, будто он произнес:
— До свиданья, Хильда.
Закрыв за собой дверь, она ринулась вниз по лестнице и выскочила на улицу. Вокруг ни одного прохожего. Впрочем, с неба лило как из ведра.
По мокрому асфальту проплыло несколько машин, но ждать автобуса казалось безнадежным. София пересекла Стурторгет и бегом припустилась к дому.
В мозгу ее стучало: «Завтра день рождения». Ей казалось особенно обидным осознать, что жизнь — «лишь только сновиденье», накануне своего пятнадцатилетия. Так бывает во сне,
Пробегая через стадион, София вдруг увидела еще одного мчащегося под дождем человека. Ей навстречу бежала мама. Небо то и дело пронзали молнии.
Когда они встретились, мама крепко обняла Софию.
— Что с нами происходит, девочка моя?
— Не знаю, — заплакала София. — Нам снится какой-то кошмарный сон…
БЬЕРКЕЛИ
…волшебное зеркало, которое прабабушка купила у цыганки…
Хильда Мёллер-Наг проснулась в мансарде старого капитанского дома в окрестностях Лиллесанна. Она взглянула на часы. Еще только шесть, а в комнате совсем светло. Одну стену почти целиком заливает утреннее солнце.
Хильда встала с кровати и подошла к окну. По дороге она нагнулась над письменным столом и оторвала листок с настольного календаря. Четверг, 14 июня 1990 года. Смяв листок, она бросила его в корзину.
Теперь на нее смотрела с календаря другая дата: «Пятница, 15 июня 1990 года». Хильда еще в январе написала на этом листке — «15 ЛЕТ». Девочке казалось особенно примечательным, что пятнадцать лет ей исполняется пятнадцатого числа. Больше такое не повторится.
Пятнадцать лет! Это ведь первый день ее «взрослой жизни»! Нет, нельзя просто пойти и улечься обратно в постель. Кроме всего прочего, сегодня последний день перед каникулами. Впрочем, занятий не будет, только церемония окончания года — в церкви в час дня. И у Хильды еще одна радость: через неделю возвращается из Ливана папа. Он обещал приехать к Иванову дню.
Стоя у окна, Хильда выглянула в сад, потом перевела взгляд дальше, на мостки и красный лодочный сарай. Яхту в этом сезоне еще не вытаскивали, но старая гребная лодка была пришвартована у причала. Надо не забыть вычерпать из нее воду после вчерашнего ливня.
Пока Хильда озирала бухточку, ей вспомнилось, как однажды, когда ей было лет шесть-семь, она залезла в лодку и в полном одиночестве выгребла на ней в залив. Там она упала за борт и еле-еле сумела по-собачьи приплыть к берегу. Мокрая до нитки, она пробралась сквозь заросли кустарника и остановилась посреди сада. Тут к ней подлетела мама. Лодку с обоими веслами унесло далеко во фьорд. Хильде до сих пор иногда снилась лодка, дрейфующая посреди залива. Ощущение от сна оставалось препоганое.
Сад не отличался ни пышностью растительности, ни ухоженностью. Зато он был большой — и принадлежал Хильде. Иссушенная ветрами яблоня и почти не плодоносящие ягодные кусты с трудом переживали жестокие зимние шквалы.
На небольшой лужайке между кустарником и поросшими вереском кочками стояли садовые качели. Яркий утренний свет, казалось, подчеркивал их неприютность и заброшенность. Это впечатление усиливалось тем, что с качелей были убраны подушки. Вчера вечером мама выбежала из дома и спасла их от непогоды.