Мираж
Шрифт:
8
Предрассветные сумерки начали редеть, уступая место дню, и белый туман, стлавшийся над Нилом, заколыхался. Дорога из Каира к пирамидам, обычно очень оживленная, в этот ранний час была еще пустынна; на ней виднелись лишь несколько египтянок, идущих в город, да открытый экипаж, ехавший в противоположную сторону. В нем сидело двое мужчин. Проехав около трех четвертей дороги, экипаж остановился, и мужчины вышли; один из них сказал что-то кучеру, а затем
— Здесь бывает очень холодно перед восходом солнца, — сказал старший, плотнее запахивая пальто. — Вы выбрали чертовски ранний час, Эрвальд. Можно было бы отложить до восьми.
— Нет, позднее нам могли бы помешать, — возразил Эрвальд, у которого на плечи был наброшен только легкий плед. — Это место обычно переполнено туристами, как и все окрестности города. Кроме того, в девять часов я должен быть уже в Каире, потому что через час мы уезжаем, а мне не хотелось бы заставлять ждать Зоннека и профессора.
Спутник — это был доктор Бертрам — посмотрел на него и, покачав головой, произнес:
— Вы, кажется, вполне уверены в счастливом исходе. Завидное спокойствие!
— Почему же я должен относиться к делу трагически? В центральной Африке мы изо дня в день будем смотреть в лицо опасности и со стороны людей, и со стороны природы; в данном же случае речь идет не более как о безобидной дуэли.
— При которой противники служат друг для друга мишенью! Не нахожу, чтобы это было так уж безобидно.
— И с этим неудобством нам придется частенько встречаться, когда мы натолкнемся на дикарей, — засмеялся Рейнгард. — Дуэль будет для меня маленькой практикой. Лорду Марвуду угодно пострелять? Сделайте одолжение! Я готов доставить ему это удовольствие, но пусть не требует, чтобы я относился к этому серьезно.
— Лорд хорошо стреляет, — серьезно возразил Бертрам. — Я слышал это от его секунданта.
— Весьма возможно, но я стреляю наверняка еще лучше; и, кроме того, в таких случаях надо полагаться на счастье. Меня оно никогда еще не покидало, я — в своем роде счастливчик. В каких только передрягах я не бывал, а вот все еще цел и невредим.
— Но если лорд Марвуд будет убит или тяжело ранен, то вам тоже несдобровать; при его общественном положении…
— Он не будет убит, — перебил Рейнгард. — Его драгоценная жизнь будет сохранена для мира и человечества. Сделайте мне одолжение, доктор, оставьте эту похоронную мину! Она вам совсем не к лицу. Правда, она считается обязательной в таких случаях, но я освобождаю вас от нее, по крайней мере, до тех пор, пока вы не будете торжественно провожать меня в могилу.
— Вы неисправимый балагур, — сказал Бертрам, смеясь против воли. — Не ожидал я, что мне придется быть в Каире секундантом! Я думал, что вы попросите об этом Зоннека.
— Ни за что на свете! Мне пришлось бы выслушать длиннейшую проповедь, и в конце концов он стал бы хлопотать о примирении. Зоннек не должен и подозревать об этой истории. Вас послала мне моя счастливая звезда,
— Да, это было преоригинальное знакомство. Нас ведь еле успели представить друг другу, как вы уже отвели меня в сторону, чтобы сообщить мне свой секрет. Я рад помочь соотечественнику, только мне бы хотелось, чтобы повод для этого был несколько иной.
— Отчего же? Повод отличный. Но вот мы и на месте.
Они дошли до рощи, достаточно удаленной от дороги, чтобы скрыть дуэль от любопытных глаз. Противной стороны еще не было. Но вот показался второй экипаж. Он тоже остановился на некотором отдалении.
Тем временем из-за горизонта выплывало солнце. Исполинские пирамиды окрасились пурпуром; туман, окутывавший Каир, начал таять; сначала из него выступили башни цитадели, потом купола и минареты, и мало-помалу город сбросил с себя покрывало и предстал в ослепительном сиянии утра.
Рейнгард так залюбовался зрелищем, что не заметил подходивших к ним людей и очнулся только от восклицания товарища:
— Вот и они!
— Кто? Ах, наш противник! Вы только посмотрите, как это красиво! Если бы у меня был талант Зоннека, я непременно нарисовал бы это. Это была бы дивная картина!
Бертрам в душе находил, что в эту минуту следовало бы подумать о других вещах, а не о картинах. Маленькое общество приближалось; его составляли лорд Марвуд со своим секундантом Гартлеем, английский посланник, который так решительно высказывался за победу Бернрида на скачках, и полковой врач.
— Англичане преобладают! — насмешливо проговорил вполголоса Рейнгард. — Сколько церемоний ради того, чтобы обменяться парой выстрелов! Но иначе эти господа не могут.
— Лорд Марвуд, кажется, сильно не в духе, — заметил Бертрам.
— Надо полагать, эта дуэль претит его самолюбию аристократа. Видите ли, он считает громадным снисхождением со своей стороны то, что дерется со мной, с человеком, у которого нет ни родословного дерева, ни миллионов. Короче говоря, я не имею никаких прав на честь быть убитым этим лордом и глубоко чувствую, что недостоин этого.
— Эрвальд, прошу вас, будьте серьезнее! — с досадой остановил его врач.
Рейнгард только пожал плечами. То, что он говорил в шутку, было совершенно справедливо; лорд Марвуд, действительно, раскаивался, что позволил себе до такой степени увлечься, потому что своим вызовом признавал за противником именно те права, в которых желал отказать ему. Он рассчитывал осадить его своим оскорбительным заявлением, но когда Эрвальд ответил на оскорбление еще большим, то ему оставалось только или проглотить его, или отомстить. Конечно, он выбрал второе, и его самолюбие возмущалось против того, что он некоторым образом равняет с собой авантюриста, соглашаясь с ним драться.