Мирка
Шрифт:
— Это факт. Даже если ты водишь машину как сам господь бог, и то можешь попасть в неприятную историю.
«Ну и выдал я им, — подумал Мак, — теперь-то уж до них дойдет, что это не игрушки. Похоже, что Майкл с удовольствием отказался бы, только вот Петр, Петр…»
Они шли дальше по кривой улице, которая уходила в небо, все так же еле передвигая ноги, словно им некуда было торопиться; они смотрели на кроны деревьев, на горизонт, на размягченный асфальт тротуаров и на искусную булыжную мозаику мостовой, — красные, белые и черные камни сменялись в сложном рисунке, как в детском «Строителе».
Петр думал: «Господа,
Медленно поднимались они. Никому не хотелось говорить и тем более начинать неприятный разговор. Внезапно они почувствовали себя чужими, будто сошлись случайно и не было у них ничего общего, кроме этой тягостной дороги на бесконечный холм. Из окон дач доносились звуки радио; они говорили об упорядоченной жизни своих владельцев, которые в садах собирали сливы, окапывали на зиму розы. Над головами ребят ворковали голуби, хриплыми голосами, — как репродуктор, который забыли выключить. Слегка похолодевший синеватый воздух благоухал созревшими яблоками и миндальным запахом первых пожелтевших листьев, глина запахла влагой. Время от времени Майкл ударял по струнам. Улица все поднималась и поднималась вверх и кончалась в небе.
— Уже половина второго, — сказал Мак.
— Ну? — спросил Майкл.
Он надеялся, что Мак скажет, что теперь уже поздно, что скоро в садах возле гаражей будет полно народу и кто-нибудь обязательно расскажет обо всем отцу Петра.
Однако Мак молчал; он смотрел на свои ноги, независимо от его воли ведущие его к несчастью, он думал о Мирке. Что-то она делает сейчас?..
Отвлекшись от размышлений, Мирка поняла, что впервые в жизни видит маму спешащей. Когда они вместе куда-нибудь ходили, Мирка шла шагов на пять впереди и всегда про себя возмущалась, что мама ходит медленно, как старая женщина. А теперь мама вышагивает так, что Мирка едва за ней поспевает, бежит рядом, как собачонка возле машины. Мама тяжело дышит, и Мирке становится жаль ее. Ведь это из-за ее ненормальных приятелей маме приходится переживать такое.
— Вот там этот дом, Мирка, — произносит мама с трудом. — Тот, угловой.
— Только бы ты оказалась права и отец Петра был дома.
— Там как-то слишком тихо, девочка.
«И почему это мама определила, что там слишком тихо? Здесь, на этих дачах, всюду тишина и покой».
На зеленой крашеной калитке блеснула табличка:
Пани Весела нажала на кнопку и нервно вздрогнула, когда где-то внизу дома завыл звонок. Такой звук мог разбудить и мертвого, звонок дребезжал как сигнал бедствия. Голуби в саду испуганно взлетели, и мама снова зазвонила. Потом одернула кофту. И Мирка поняла, что мама еле жива от страха. Лучше не смотреть ей в лицо, чтобы не видеть ее крепко сжатых бескровных губ и испуганных глаз.
«Мне хотелось сказать маме, что я ее очень люблю и что благодарна ей за заботу об этих идиотах. Но я не сказала ничего, только напряженно вглядывалась в застекленные двери веранды Климовой дачи».
Двери отворились, и в них появился высокий мужчина. Спокойно, лениво он спустился по ступенькам к калитке. Казалось, что такой переполох
— Ведь вы пани, пани…
— Весела, — сказали они одновременно.
— Ну конечно же, пани Весела! — И зеленая калитка распахнулась.
Петр непроизвольно сунул руку в карман, нащупал ключ. С каким удовольствием он швырнул бы его через забор.
Но они шли дальше, еле-еле передвигая ноги. Радио объявило время — тринадцать часов тридцать минут.
Голуби ворковали как ошалелые, яблоки благоухали, и сливы мягко падали в плетеные корзинки. В конце кривой улочки показался первый дом с коричнево-красной крышей на фоне светло-голубого неба. Петр свернул вправо и застыл пораженный…
Папа!
Он стоял огромный, молчаливый, как скала. Смотрел на ребят. Потом протянул руку. Он не произнес ни одного слова. Петр послушно положил ключ на его ладонь.
В КУХНЕ СИДЕЛ ЗНАКОМЫЙ МАЛЬЧИК
В кухне сидел знакомый мальчик. Было похоже, его сюда засунул через открытое окно красный подъемный кран, и потом, спокойно убрав свою длинную руку, он заботливо склонился над соседним сахарно-белым панельным домом в поисках настоящего мужского дела.
Мальчик встал. Слегка расправил плечи, улыбнулся совсем как взрослый, твердо зная, что так положено, и сказал шутливо-грубым голосом: «Добрый вечер», хотя было всего четыре часа и солнце светило как по заказу, а детишки на площадке кричали и визжали.
Мирка улыбнулась. В ее правой руке была сумка, полная покупок. Запахло свежим хлебом, кофе и яблоками. Левой рукой Мирка перебирала пестрые бусы; она смотрела прямо на Михала и не знала, что говорить, как вести себя, что делать. Он был необыкновенно дорог ей, будто вернулся из опасного путешествия или выздоровел после тяжелой болезни. Когда он в полдень позвонил ей по телефону, у нее перехватило дыхание, словно она прыгнула с высокой вышки в воду.
— Голубчик, это тебя, — сказал товарищ Вацек.
В черной трубке что-то зашумело, затрещало — это звучал незнакомый мир карлинской «Теслы». Механический цех, где работал Михал, заявлял о себе равномерными ударами и писклявыми звуками, как будто там втаскивали плохо смазанную коляску на крутой холм.
Мирка в этот момент чувствовала себя как на сцене театра в какой-то неудавшейся пьесе, где каждый знает, что вот сейчас будет решаться очень важный вопрос, как пишут в рецензиях.
— Это я… — заикался Михал.
— Это ты?
— Михал Барта.
— Мирослава Весела.
— Привет, Мирка!
— Привет, Мак!
Мирка тихонько засмеялась. Писк и грохот карлинской «Теслы» скрыли от него ее смех. Она смеялась и при этом немилосердно крутила белые мелкие бусы. Ее ноги непроизвольно — просто так, от радости, — начали вытанцовывать.
Вошел мастер Вацек, как всегда в белом халате, улыбающийся; он, как обычно, осторожно нес перед собой мокрые пленки.