Мироходец
Шрифт:
Ксанча кивнула.
– Я не дитя, – сказала она честно.
Это слово рождало в ее сознании совершенно определенные ассоциации. В мире, которому она была предназначена и куда ей так и не удалось попасть, существовали дети.
– Дети рождаются, растут, – пыталась она объяснить своему спасителю, – а фирексийцы получаются из чанов, о них заботятся жрецы. Когда меня достали из чана, я была точно такой же, как сейчас. Я не стала истинной фирексийкой, но я никогда не была ребенком. Джикс сказал, что это он меня создал…
Урза печально покачал головой.
– Да, да… Джикс… Пойми, Ксанча, это только звук, наполненный ложью. Ты просто не помнишь,
Урза не смотрел на нее. Ксанча знала много слов, обозначающих безумие. Все они подходили для описания этого странного человека. Он спас ей жизнь и обладал какой-то неведомой силой, таящейся в его удивительных глазах, исходящей от всего его облика, силой, заставившей ее, пусть лишь на долю секунды, поверить в то, что она действительно была рождена, и на мгновение опуститься" на самое дно своей памяти.
Ксанча испытала противоречивые чувства, когда Урза объяснял ей, что она не является ни мужчиной, ни женщиной. После свержения Джикса, скрываясь у гремлинов, она имела возможность узнать о различиях между полами. И если Урза прав, то появлялось еще больше причин ненавидеть Фирексию.
Кутаясь в одеяло, Ксанча размышляла о том, что сказал Урза. Он мог быть не прав, ведь он не знал Фирексии, никогда не бывал в Храме Плоти, не видел корчащихся в чанах тритонов, жрецов, вываливающих в густую дымящуюся жидкость куски окровавленного мяса. Она помнила все это очень хорошо. А теперь этот человек говорит, что у нее должны быть какие-то другие воспоминания… Но их не было.
– Наверное, это к лучшему, что твое сознание не сохранило детских воспоминаний, а бедное воображение неспособно заполнить твою память… Мишра знал, кем стал, и это сводило его с ума. – Урза остановился перед ней и, заложив руки за спину, решительно произнес: – Я позабочусь о тебе, и буду мстить за твою потерю так же, как мстил бы за брата. А пока ты должна остаться здесь.
Ксанча не спорила. В этом странном шатре, без дверей и окон, рядом с человеком-демоном спорить было не о чем. У нее остался только один вопрос.
– Можно поесть?
Урза на мгновение прикрыл веки, и глаза его сделались обыкновенными.
– Поесть? Ты же фирексийка, – удивился он.
Ксанча пожала плечами и взглянула на него снизу вверх, словно голодный щенок. Он что-то зашептал, пальцы его засветились неровным светом, и, шагнув к ближайшей стене, Урза погрузил в нее руки по локоть. Казавшаяся раньше твердой, стена расступилась, и шатер наполнился резким горячим запахом. Ксанча помнила этот запах, исходивший от плавильных печей. Отпрянув назад и зажмурившись, она натянула на себя одеяло, как будто оно могло защитить ее. Через несколько мгновений, когда она осмелилась открыть глаза, Ксанча увидела в руках своего спасителя бесформенную дымящуюся массу.
– Хлеб, – сказал он, когда масса остыла.
Ксанча уже видела хлеб в некоторых мирах, куда посылали ее жрецы. То, что
– Еще хочешь?
Она промолчала. Тритоны не знали, что значит хотеть. Они брали то, что могли, что было доступно, а потом ждали, когда появится другая возможность. Не дождавшись ответа, Урза отвернулся от нее, фигура его начала бледнеть, превращаться в тень и вскоре совсем растворилась в воздухе. А через секунду в шатре погас свет.
Каждый мир, в который попадала Ксанча, подчинялся своему собственному ритму. И хотя у нее не было инстинктивного чувства дня и ночи, за долгие годы скитаний она научилась настороженно относиться к темноте.
Когда Урза наконец вернулся, она чувствовала себя совершенно измотанной, потому что ни на минуту не сомкнула глаз: боялась проспать его появление. Собрав все свое мужество, она бросилась через шатер и вцепилась в рукав Мироходца.
– Я здесь не останусь. Где выход? Выпусти меня или убей!
Урза внимательно посмотрел на нее:
– Я кое-что принес. Проглоти это, и я смогу выпустить тебя отсюда.
Раскрыв ладонь, он протянул ей полупрозрачный комочек величиной в половину его кулака.
– Что это?
– Можешь считать это моим подарком. Я вернулся в тот мир, где нашел тебя. Фирексийцы были осторожны, они замели все следы. Но я нашел место, где земля оказалась трансформированной при помощи черной маны. Это подтверждает твои слова. Теперь я могу доверять тебе. Ты именно такая, какой себя считаешь, почти фирексийка, и веришь всему, что тебе говорили, потому что они украли твою память. Ты опасна для других и для себя самой, но не для меня. Я разгадаю их секреты и найду ключ, который по может мне отомстить и за тебя и за брата.
– Я помогу тебе, – сказала Ксанча, готовая в этот момент на что угодно, лишь бы выйти из замкнутого пространства.
Все еще цепляясь за рукав своего спасителя, она потянулась к полупрозрачному комочку, лежащему на ладони Урзы, но тот легко отстранил ее.
– Послушай меня внимательно и попытайся понять. Это не хлеб, это такое… – он замялся, подбирая слова, – изобретение. Когда ты проглотишь его, оно поместится в твоем желудке и преобразуется в кист, своего рода камень, который будет с тобой, пока ты жива. Всякий раз, когда возникнет необходимость переместиться между мирами или остановиться там, где ты не смогла бы выжить, ты будешь произносить небольшое заклинание – я скажу какое – и зевать. После этого кист образует броню, способную защитить твое тело.
– Это значит, что ты сделаешь меня истинной… фирексийкой?
Глаза Урзы сверкнули, и Ксанча почувствовала, как он читает ее мысли о кисте. Конечно, он не мог поверить в то, что тритон Орман-хузра ничего не знает о механизмах и изобретениях. Теперь она не сопротивлялась, и Мироходец, заглянув в ее сознание, увидел Храм Плоти и мечту Ксанчи о посвящении маслом. Из загадочных глаз потекли слезы, особенно сильно из левого, а затем Урза содрогнулся и слезы исчезли.
– Нет, – мрачно проговорил он, – то, что делают в Фирексии, отвратительно. Мой кист будет внутри тебя, потому что там самое подходящее для него место. Но это всего лишь инструмент, не более того, и никогда не станет частью тебя. Я не буду лишать тебя воспоминаний о твоей родине, потому что они могут оказаться полезными для моей мести… – Урза посмотрел в ее глаза и произнес тихо, с расстановкой: – Ты больше НЕ фирексийка.