Мирович
Шрифт:
«Шутка ли, столько лет сердечный в Божьем храме не был!»– мыслил отец Исай, вглядываясь в просветлённый, важный лик юноши, робко стоявшего перед алтарём. Он с чувством, в радостных слезах, молясь за раба Божия Иоанна, дрожащим голосом возглашал пасхальный кант.
– Воскресение день… просветимся, людие…
Барон Унгерн прислал из Петербурга арестанту запас белья, провизии и даже лакомств, причём спросил Бередникова, скоро ли начнут постройку указанного государем дома. К этой постройке приступили.
В крепость стали
В Николин день принц и его новый главный страж, гуляя по крепостной стене, засиделись на верху куртины, выходившей к городу. Иоанн Антонович, видимо, стал оправляться, посвежел и даже загорел. Вечерело. Жихарев думал о покинутой в Петербурге семье.
«Хоть бы дорога скорей установилась, моих бы сюда перевезти, – рассуждал он. – Экая скука, точно кладбище, могилы…»
Арестант в подзорную трубу пристава смотрел на базарную площадь, где лавочники с посадскими, обрадованные тёплому майскому вечеру, играли в орлянку, в мяч и водили хоровод. По воде чутко доносились крики, раскатистый смех играющих и песенные возгласы хороводных запевал.
– Это что? вот, вот… Движется, ревёт? – спросил принц.
– Стадо коров, – ответил Жихарев.
– А те вон, точно мыши… Эк посыпались к берегу! За кем это гонятся?
– Дети, сударь…
– Ах, ваше благородие, кабы и нам к ним? – сказал арестант.
– Нельзя, сударь, что вы! Не такого ранга вы особа, чтоб к черни ходить…
Задумался узник. «Вот она, доля, – мыслил он, – прежде держали, как последнего колодника, теперь чтут, а воли всё нет».
Стало темнеть. В городе зажигались огни. Звёзды начали вырезываться среди мягких, бежавших над озером, перистых облачков.
– Я все планиды знаю, – сказал вдруг арестант, – все, все, до одной.
– Что же вы знаете о них? – спросил, зевнув, Жихарев.
– В окно высмотрел… как и что кому обозначено.
– И что ж на них обозначено?
– Вон та, белая… вон одна-то… видишь?.. это моя.
– Ну, а те, подалее?
– Голубенькая – государева… Все ночи глядел на них, допытывался… спрашивал их.
– И что ж вы спрашивали?
Арестант замолчал; в досадливом нетерпении молчал и пристав. Ночная какая-то птица в это время налетела на них и, пугливо шарахнувшись, унеслась в сторону, к тёмному бастиону.
– Не выпустит царь, – продолжал арестант, – не быть ему в счастье…
– Врёте, сударь; охота пустое врать!
– Видишь? Голубая планида раньше белой за облак зашла?.. Ну, раньше моей закатится его доля…
– Чепуху, несуразное, сударь, говорите, – строго сказал, оглядываясь, Жихарев. – Не бросите вранья, по начальству отпишу… Вам облегчение, милости, а вы… пора по углам…
Арестант и его страж спустились с куртины,
– Куда вы, куда? – сказал Жихарев, схватив его за руку. За выступом дома, у крыльца священника, стояла Пчёлкина.
– Ой, да пусти же ты, грубиян! – крикнул, вырываясь, арестант. – Друг, друг!.. Ты здесь? Вот я, спаси…
– Сударыня, уходите, – произнёс пристав, – прошу вас, приказываю.
Арестант вырвался, добежал к крыльцу.
– Где была? Где? – задыхаясь, шептал он Поликсене. – Столько дней не слыхал голоса…
– Идите, покоритесь, – проговорила Пчёлкина, – и помните, где бы вы ни были – я вас не покину, найду…
Жихарев крикнул стражу с гауптвахты. Караул окружил арестанта, который кидался, на солдат и бешено от них отбивался.
– Дикие вы звери! – кричал он. – Кого слушаете? Государь волю мне дал, а вы не пускаете… сам я государь…
– Успокойтесь, сударь; что вам угодно? – спросил Жихарев.
– Не хочу в старую нору.
– Новое помещение не готово.
– К попу переведи, вот сюда…
– Здесь тесно, да и негоже для вас, не пустят.
– Иди, собака, и проси… Знаешь сам, каков я родом человек!
– Слушай, сударь, – ответил, найдясь, Жихарев, – вы, точно, не простая персона, а потому надо по приличности очистить здесь горницы. Пойду к священнику; а пока переждите на старом месте.
Арестант сдался. Жихарев его запер по-прежнему в каземат и поставил к нему у башни двойной караул. Пчёлкину наутро выпроводили из крепости. Написав Чурмантееву, она с его детьми перебралась в Шлиссельбургский посад.
Так прошло две недели. Узник впал в безнадёжное отчаяние. Им овладели порывы неукротимой злобы и свирепого, зверского бешенства.
Часовые на утренней смене сообщали приставу и коменданту о бессонных ночах, проводимых принцем. Сени и узкий проход перед казематом оглашались раздирающими душу стонами и криками узника. Он бесновался без умолку, с бранью и проклятиями, стучал скобой железных дверей, опрокидывал мебель в комнате, бил стёкла, рвал на себе платье и бельё.
– Что вам, сударь, надобно? – спрашивали его часовые в дверное, решётчатое окно. – Эвтим манером амуницию искалечите… себе и казне ущерб.
– Ведите Жихарева, его, пса, надо…
– Аспид ты, крокодил! – с пеной у рта кричал узник Жихареву. – Её приведи… слышишь? Её…
– Нельзя-с, по статуту, уехала.
– Разлюбит… ведь разлюбит… слово одно, хоть взглянуть!..
Арестант грыз себе руки, хватался зубами за оконную решётку.
«Ещё в Питере узнают про экое озорство, – думал, замирая в страхе, пристав, – уж когда бы скорее решали, что с ним и как! Всё Чурмантеев натворил! Донести о нём, – да жаль бедного, засудят…»