Мишень
Шрифт:
— Сбегла? — улыбнулся инвалид крепкими белыми зубами.
— Да нет. Утащила у меня… коржик, — соврал от огорчения Гоша.
— Коржик? — переспросил старик, поскребя висок под засаленной кожаной ушанкой. — Вона оно что…
Нищие в убогой одежде, с их мешками, навели на Гошу не только тоску, но и злобу. Ему захотелось кинуть в них чем-нибудь тяжелым и убежать.
«Дураки! — злобно подумал он. — Расселись тут, испугали крысу».
— Не беда, мамка новый корж спекет! — инвалид весело почесал чернявую, коротко стриженную
— Я пойду… поищу ее… — зло бормотал Гоша. — Найду и кирпичом прибью.
— Вот это не надобно, — улыбнулся старик.
— Это почему же — не надобно? — насупленно смотрел Гоша.
— А потому как коржик ты же всё одно не воротишь, а собачку погубишь. И будет у тебя — ни коржика, ни собачки. Вот такая арихметика, — улыбался старик.
Такая арифметика удивила Гошу. Старик как-то неожиданно и глупо был прав. И от этой стариковской правоты стало просто скучно, а злоба ушла. И Гоша пожалел, что соврал про собаку.
— Садись, парняга, — подмигивал инвалид. — Все жрать хотят, и собаки и люди.
Гоша помедлил, потом кинул портфель на траву и сел на него.
— Со школы? — скалил зубы инвалид.
Гоша кивнул.
— Как учеба? Двойки, тройки и колы — все приятели мои? Век учись — дураком помрешь, а? Так-то!
Гоша молчал, оглядываясь. Крыса пропала бесследно.
— Нет, Митяй, учиться надобно, — старик рассудительно качнул белой бородой. — Без ученья таперича — туго. Шибко не заработаешь. Аль в черные работы, заступом рыть. Правда, хлопец?
Гоша нехотя кивнул и встретился глазами с серыми, быстрыми глазами мальчика. Тот расстелил на траве коричневатую оберточную бумагу и вытряхнул на нее из мешка кучу собранного за день: куски хлеба, объедки, кости с остатками мяса и без, вареную картошку, вялые помидоры, макароны, сухари, комья перловой каши и обломки дешевого печенья. В этой пестрой груде белели три куска рафинада и шматок сала.
Старик огладил белую бороду, положил свои худые, подрагивающие руки на объедки и внятно произнес:
— То, что дадено да найдено, то прибрано да съедено.
Убрал руки и добавил:
— Насытимся.
И нищие, придвинувшись ближе, стали есть.
Инвалид ел быстро, ухватисто, с аппетитом, отправляя в рот всё подряд своими смуглыми, проворными руками; сухари и куриные кости трещали под крепкими зубами, говяжьи мослы он громко обсасывал, обгрызал и швырял за спину, перловку шумно схватывал ртом с ладони.
Мальчик выбирал то, что приглянется: шматок сала, хлеб, печенье, картошку; вылавливал толстые белые макароны, выковыривал перловку, обсасывал селедочные головы.
Старик неспешно взял большой, слегка подгнивший помидор и надолго присосался к нему беззубым ртом, подрагивая бородой. Затем, отбросив кожуру, зачерпнул пригоршней из кучи что помягче и стал жевать, полуприкрыв веки.
Гоша сидел на портфеле и смотрел на нищих. Никто
Вокруг тем временем потемнело и стихло: низкая грозовая туча нависла над перелеском. Копёр ухнул пару раз и перестал. Потянул холодноватый ветерок, качнул бордовые листья боярышника, шевельнул сивую траву.
Трапеза побирушек длилась недолго: куча быстро исчезла, совсем несъедобное они пошвыряли в траву. Инвалид обсосал последний мосол, с силой выбил из него на ладонь кусочек костного мозга, слизнул, кинул мосол за спину, вытер руками рот, рыгнул, улыбнулся и подмигнул Гоше:
— Вот так!
Мальчик, запрокинув голову, отправил в рот последнюю макаронину и, жуя, повалился навзничь в траву.
Старик выел хлебный мякиш из ржаной горбушки, отер бороду, крякнул совсем по-молодому и шлепнул себя по коленям.
На слегка подмокшей за время трапезы бумаге остались лежать четыре неровных куска рафинада. Старик забрал сахар, один кусок сунул в рот, другой отдал инвалиду, третий положил на грудь раскинувшемуся в траве мальчику, а четвертый, повертев в руке, протянул Гоше:
— На-ка.
Гоша взял сахар, облепленный хлебными крошками.
«Надо же, всем хватило…» — подумалось ему.
Инвалид тут же сунул свой кусок в рот и захрустел им. Мальчик же беззвучно принял сахар губами и, глядя в тучу, стал посасывать его. Гоша попробовал раскусить рафинад. Он оказался слишком крепким.
«По дороге съем», — решил Гоша, встал с портфеля и сунул сахар в карман.
Пора было идти домой: темная, серо-сизая туча полностью накрыла небо, запахло дождем.
— Ешь, — вдруг пробормотал лежащий в траве мальчик.
— Что? — не понял Гоша, поднимая и отряхивая портфель.
— Ешь, что дали, — повторил мальчик, глядя в тучу.
Гоша непонимающе уставился на него.
— Съешь, сынок, — кивнул седой головой старик, посасывая сахар.
Гоша перевел взгляд на инвалида.
— Съешь, съешь, — улыбнулся инвалид, но посмотрел серьезно.
Гоше почему-то стало не по себе. Волна мурашек прошла у него по ногам, в носу защипало. Нищие как-то застыли, вперившись глазами каждый в свое. Вдруг стало совсем темно, как ночью. Тяжелая, свинцовая туча опустилась так низко, что почти касалась пожелтевших макушек деревьев. Тяжкий и глубокий холод обдал Гошу сверху. За ушами кольнуло, и Гоша почувствовал, как под форменной фуражкой зашевелились его коротко подстриженные волосы. Ему почудилось, что всё в окружающем мире остановилось и ждет от него чего-то. И ждет только от него. И это надо было делать как можно скорее. Холодеющими пальцами Гоша полез в карман, достал кусок рафинада и сунул в рот.