Мишн-Флэтс
Шрифт:
– Это когда вы меня запираете в кутузку, но я не арестованный.
– Верно. А ты помнишь, почему я тебя брал в предупредительное заключение?
– Чтоб предупредить меня. Потому оно так и называется – предупредительное.
– Это значит – оберечь тебя от тебя самого, предупредить какую-нибудь глупость с твоей стороны. Именно это мы сейчас и сделаем, Морис. Я тебя заберу с собой, чтоб ты, грешным делом, не убил кого, стреляя по светофору.
– Чтоб я в кого попал – ни Боже ж мой!
– Что ты ни в кого не целишь – я верю. А что ты ни
Лицо Мориса не выражало никаких эмоций.
– Слушай, Морис, светофор не для того висит, чтоб по нему палили. В конце концов, это собственность города. Чужое имущество. А если ты попадешь в машину?
– В машины я никогда не целюсь.
Мои наставительные беседы с Морисом всегда быстро заходят в тупик. Похоже, и в этот раз я занимался пустой тратой слов. Я никогда не мог понять, просто ли он дурковат или действительно с приветом. Так или иначе, беднягу не стоило судить слишком строго. Жизнь не была добра к нему, и то, через что он прошел, я бы и врагу не пожелал.
Он опять поднял голову и посмотрел мне в глаза. Он стоял ко мне «хорошей» стороной лица, и в полутьме его лицо казалось вполне обычным. Темноглазый, худой, кожа внатяжку – заурядное лицо, типичное для наших краев. Лицо моряка или дровосека с фотографии начала века.
– Есть хочешь, Морис?
– Не то чтоб очень.
– А ел-то когда в последний раз?
– Да вроде как вчера.
– А не сходить ли нам на пару в «Сову»?
– Я думал, вы меня заарестуете.
– Заарестую – это да. Но сперва поедим в «Сове».
– А винтовку отдадите?
– Не-а. Ты сдуру кого-нибудь укокошишь. К примеру, меня.
– Чиф Трумэн, да чтоб я да в вас!..
– Ну-ну, спасибо на добром слове. Но я винтовочку лучше придержу. При всем моем уважении, Морис, стрелок ты аховый.
– Все равно судья велит вам вернуть. У меня на винтовку бумажка правильная.
– О, да ты у нас заправский юрист!
Морис довольно хихикнул.
– А то как же! – гордо сказал он.
В «Сове» было почти пусто. Несколько посетителей сидели за стойкой бара, сосали коктейли и смотрели хоккейный матч по телевизору. За стойкой стоял Фил Ламфир, владелец заведения, а в мертвый сезон – и единственный бармен. Он преспокойно читал, опираясь локтями на стойку и заслонившись от посетителей газетой.
Когда мы с Морисом взобрались на высокие стулья, остальные приветствовали меня нестройным хором:
– Привет, Бен!
Одна только Дайан Харнд помедлила и затем щебетнула:
– Привет, чиф Трумэн!
Кокетливо ухмыльнувшись, она опять повернулась к телевизору.
Дайан когда-то была милашкой, однако в последнее время сильно сдала. Золотые волосы стали как солома. Под глазами черные круги. Но она, по привычке, вела себя как избалованная красавица. И знакомые, тоже по привычке, относились к ней как к красавице. Надо сказать, у меня с Дайан было много пылких
Морис заказал было порцию «Джима Бима». Но я тут же заказ отменил.
– Две кока-колы, – сказал я Филу, который скорчил презрительную гримасу.
Джимми Лоунс поинтересовался:
– Похоже, Бен, ты арестовал нашего Аль Капоне?
– Не-а. В доме у Мориса нынче очень жарко. Вот мы и решили, что он проведет ночку в более прохладном месте. Только прежде хорошенько поужинает.
Дайан одарила меня ироническим взглядом.
– А за обед будет из моих налогов заплачено? – шутливо осведомился Джимми Лоунс.
– Нет, из моего кармана.
Тут встрял Боб Берк:
– А твоя зарплата – откуда? Из наших кровных налогов!
Дайан сразу же нашлась:
– А твоя зарплата откуда берется? Из чьих кровных?
Берку крыть было нечем. Он работал уборщиком в городской службе – следовательно, тоже зависел от налогоплательщиков. Впрочем, я и сам мог постоять за себя – без поддержки со стороны Дайан.
– Не больно-то много налогов уходит на мою зарплату, – сказал я. – Кстати, как только найдут другого подходящего шерифа – я пас. Сдам дела – и деру из этого проклятущего места.
Дайан насмешливо хмыкнула.
– Куда же ты подашься?
– Путешествовать. Мир поглядеть, себя показать.
– Фу-ты ну-ты! И куда же ты упутешествуешь?
– А хотя бы в Прагу.
– В Прагу? – переспросила Дайан, словно услышав название впервые в жизни. – Понятие не имею, где это.
– В Чехословакии.
Дайан опять хмыкнула, на этот раз откровенно презрительно.
– Это теперь называется Чешская Республика, – снова подал голос Боб Берк. – Во время Олимпийских игр по телику много раз говорили «Чешская Республика».
Берк знает массу всякой умной чепухи. Даром что мужик моет полы в начальной школе, голова у него набита всякими именами: без запинки назовет по имени всех первых леди за двести лет, перечислит всех, кто покушался на президентов США, или отбарабанит название восьми штатов, через которые протекает Миссури. Такой умник может сломать ритм любого хорошего разговора.
– Бен, – не унималась Дайан, – что ты в этой Праге потерял? На кой она тебе?
Джимми Лоунс потряс головой и выдохнул «О-о» – намекая, что Дайан ревнует. Но дело было не в ревности.
– Зачем мне в Прагу? Да просто город очень красивый.
– И чем же ты займешься, когда приедешь в эту Прагу?
– Сперва просто огляжусь. Осмотрю достопримечательности.
– Ты собираешься... «просто оглядеться»?
– Ну. Такой у меня план.
Конечно, говоря по совести, на план это мало похоже. Но мне казалось, что я планировал целую вечность – в ожидании Великого Шанса.
Я всегда был из тех, кто обсасывает каждую мысль, кто бесконечно взвешивает все за и против, кто сомневается и опасается – словом, я так долго запрягаю, что лошадь успевает сдохнуть.