Мисо-суп

Мураками Рю

«Надо срочно что-то делать», — лихорадочно соображал я. Ну и что с того, что это всего лишь один-единственный вечер? Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он вот так вот запросто меня использовал. Я вышел с площадки и, надев снятое перед игрой пальто, протянул Фрэнку биту со словами:

— Ну что ж, Фрэнк, теперь твоя очередь.

— В каком смысле? — обалдело спросил Фрэнк. Он и не думал брать биту.

— Теперь ты будешь играть. На тех же условиях.

— Погоди, мы так не договаривались.

— Ты ведь занимался бейсболом, так что давай. Я с тобой сыграл, ты тоже должен со мной сыграть.

— Но

я же еще раньше сказал, что не буду играть. Устал очень. Даже поднять эту биту не смогу, не то что ею размахивать.

— Врешь ты все! — сказал я.

Фрэнк изменился в лице. Точь-в-точь как тогда на улице, когда негр его не заметил, и когда в линжери-клубе ему не поверили, что он из Нью-Йорка. На лице красным и синим проступили капилляры, взгляд потух. Кончики век, крылья носа и утолки губ мелко задрожали. Первый раз за вечер я видел его таким совсем близко, и от этого зрелища у меня дух перехватило. Он выглядел сразу и напуганным, и взбешенным.

— Что ты сказал?! — Фрэнк уставился на меня бессмысленными, потухшими глазами. — Может быть, я не очень понял, но, кажется, ты сказал, что я вру? Как ты можешь такое говорить?! В чем это я вру?!

Вместо ответа я отвернулся. Мне не хотелось на него смотреть, потому что он пытался изобразить грусть, и выглядело это просто отвратительно. Фрэнк был так уродлив в этот момент, что мне стало жалко себя из-за того, что я вынужден с ним возиться.

— Ты мне сказал, что в детстве играл в бейсбол. Я точно помню. Ты мне в «глазке» рассказывал, пока мы шоу ждали, как вместе со своими братьями только и делал, что играл в бейсбол, потому что, кроме бейсбола, вам больше абсолютно нечем было заняться.

— Ну рассказывал. Ну и что? Где тут вранье?!

— А если человек все свое детство провел, играя в бейсбол, то бейсбол для него — это святое! Разве не так?

— Что-то я тебя не понимаю…

— Святое — значит самое важное. Нет ничего важнее, понял?

— Кажется, понял. Ты хочешь сказать, что если в пип-шоу я рассказывал тебе правду, то, значит, сейчас я должен взять биту и пойти играть с тобой на спор.

— Именно так. Даже дети по очереди играют! Один кидает, другой отбивает, а потом наоборот.

— Ладно, — сказал Фрэнк и взял у меня из рук биту.

— Ну так что, на спор? — проговорил он уже из-за забора, стоя на площадке.

Парень в спортивном костюме уже окончил игру и ушел. Если не считать спящего смотрителя и бомжа, мы с Фрэнком были в баттинг-центре одни.

— На спор. Если ты хотя бы один раз попадешь в табличку — завтра я опять обслуживаю тебя бесплатно. Если ты ни разу не попадешь — тогда ты заплатишь мне за сегодняшнюю работу, как мы договаривались.

Фрэнк кивнул, но перед тем, как опустить деньги в аппарат, вдруг снова обратился ко мне:

— Кенжи, послушай, я и сам не знаю… как-то по-дурацки все вышло.

Я не сразу понял, о чем он говорит. Он продолжал:

— Я сейчас начну играть, но вовсе не потому, что ты на меня наехал, а потому, что я хочу, чтобы у нас с тобой все получилось, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Как бы тебе объяснить? Пойми, я не хотел тебя расстраивать. И биться с тобой об заклад не хотел. И без зарплаты тебя оставлять совершенно не собирался. Я не такой, как ты думаешь. Это была игра. Как в детстве. Просто невинная забава. Ты считаешь, что я только

о деньгах думаю. А у меня их знаешь сколько? Хотя, конечно, я не выгляжу сильно богатым, но это вовсе не значит, что у меня нет денег. Ты заглядывал в мой кошелек?

Не успел я ответить, как Фрэнк полез во внутренний карман пиджака и достал кошелек. Это был не тот кошелек, из искусственной, под змею, кожи, из которого он расплачивался в линжери-клубе, а другой — черный, изрядно потертый. Внутри кошелька лежали две пачки. Первая — миллиметра два толщиной — только йены, сплошь десятитысячные купюры. Вторая, долларовая, пачка была раза в полтора толще первой и состояла из стодолларовых банкнот.

— Вот! — Фрэнк улыбнулся. «Что вот?» — подумал я.

Богатые люди не носят с собой такую наличность. К тому же в черном кошельке Фрэнка я не заметил ни одной кредитной карты.

— Четыре тысячи долларов и двести восемьдесят тысяч йен. Видишь, у меня все как у людей — куча денег.

— Вижу, — сказал я, и Фрэнк, как сумел, изобразил радость. Его кожа опять собралась в причудливые складки, и эта гримаса оставалась у него на лице до тех пор, пока я не улыбнулся ему в ответ.

— Ну ладно. Я начинаю. — С этими словами Фрэнк достал из монетницы еще три монеты и опустил их в щель одну за другой. Но вместо того чтобы направиться на площадку, где пол и стены были застланы специальным искусственным покрытием, по виду напоминавшим траву, Фрэнк вышел на середину цементного поля и встал на одно из пятиугольных возвышений, изображающих базы. Я с изумлением уставился на него: увернуться от пролетающих над базой мячей было практически невозможно.

Зажглась зеленая лампочка. Автомат заработал. Фрэнк стоял на цементном пятиугольнике, на полусогнутых ногах, повернувшись лицом к машине-питчеру. И хотя площадка была предназначена для отработки удара справа, Фрэнк держал биту на уровне груди. И держал неправильно — правая рука лежала на бите ниже левой. «Дурака валяет, — подумал я. — Наверное, это у него перед началом игры такой ритуал».

Пружина распрямилась и с характерным звуком снова сжалась. Вылетел мяч. Но Фрэнк даже не двинулся с места. Мяч со скоростью около сотни километров в час просвистел прямо у него над ухом. И только когда мяч ударился об искусственное покрытие, Фрэнк вдруг неистово замахал битой. Вернее, он даже не махал ею, а лупил изо всех сил по полу, издавая при этом странные всхлипывающие звуки. Но так как хватка была неправильной, то в какой-то момент металлическая бита выскользнула у него из рук и, с гулким звоном ударившись о цементный пол, откатилась в сторону. Автомат выстрелил следующим мячом. Фрэнк, повернувшийся вслед за битой, застыл неподвижно на месте, стоя к подлетающему мячу боком.

Я никак не мог понять, что происходит. Средних лет американец, весь как-то скособочившись, неподвижно стоит под обстрелом машины-питчера и даже не пытается увернуться от летящих в него бейсбольных мячей. Самый обычный баттинг-центр на моих глазах превращался в какое-то странное, страшное место.

Поза Фрэнка не имела никакого отношения к бейсболу. Как, впрочем, и к любому другому виду спорта. Ноги полусогнуты, лицо опущено, обе руки — будто все еще пытаются удержать вылетевшую из них биту — вытянуты вперед и немного влево. Случайная поза, абсурдная в своей неподвижности.