Мисс Кэрью
Шрифт:
ГЛАВА III
АВТОБИОГРАФИЯ ЭЛИС ХОФФМАН
I
Мои самые ранние воспоминания, — а они относятся к давним временам, ибо я уже не молода, — возвращают меня в темную и грязную комнату по соседству с Друри-Лейн. Потолок был закопчен, обои выцвели и порвались, а окна, которые никогда не мыли, почти не пропускали солнечного света. В одном углу стояло потрепанное пианино того старомодного типа, которое, как я узнала впоследствии, называлось
Я росла без матери, одиноким, заброшенным маленьким существом, без развлечений и без образования. Я не умела читать. У нас имелись несколько пыльных томов с любопытными фронтисписами и портретами актеров прошлого поколения в странных нарядах, расположенных через большие промежутки между страницами. На них я смотрела день за днем с безнадежным восхищением, переворачивая лист за листом, с таинственными печатными буквами, которые ровно ничего не значили в моих глазах. Я часто видела, как мой отец читал газету воскресным утром и иногда улыбался ее содержанию. Я никогда не осмеливалась спросить у него, могу ли я научиться делать то же самое, потому что он был суров и холоден; и сидела в течение многих тихих часов, с невыразимой тоской наблюдая за движением его глаз вдоль строчек.
Я уже говорила, что это — мои самые ранние воспоминания; но даже тогда мне казалось, что у меня остались еще и другие, достаточно обрывочные и смутные, о давно минувших временах. Обрывки старых стихов и сказок всплывали в моей голове, смешиваясь с тонами мягкого голоса; мне нравилось соединять эти разрозненные звенья с переплетениями моей собственной фантазии. Иногда, когда я лежала в своей постели, а лунный свет струился сквозь незанавешенное окно, я просыпалась от приятных снов, в которых мне казалось, будто я вижу нежное лицо, забытое, но знакомое; а затем засыпала, в надежде увидеть продолжение этого сна.
В то время я была очень молода; думаю, мне было не больше семи лет; но я никогда не знала точной даты своего рождения; не знаю я ее даже сейчас. Первый этаж и магазин в доме, где мы жили, принадлежали еврею, который шил одежду для сцены и давал напрокат всевозможные отвратительные маски, сверкающие платья, мечи и прочие вещи. Если я когда-нибудь выходила на улицу, то спешила мимо его двери, испытывая непреодолимый ужас. Я даже сейчас не могу без содрогания вспомнить тот отвратительный смех, которым он встречал мои поспешные шаги, или то, как он ожидал моего возвращения, чтобы, просунув свое желтое лицо в полуоткрытую дверь, спросить меня, не поцелую ли я старого Соломона!
У меня был прекрасный голос. Я пела весь долгий день и в отсутствие отца с удовольствием повторяла своим чистым детским дискантом те мелодии, которые слышала, когда он играл на скрипке. Благодаря ежедневным упражнениям, я достигла такого мастерства, что могла с бегло напевать даже самые сложные бравурные пассажи.
Однажды
— Продолжай, моя дорогая, — сказал он с самой доброй улыбкой на свете, — продолжай и спой мне еще раз эту прелестную мелодию.
Я молчала.
— Ну? Что же ты молчишь? — сказал он, подходя и садясь напротив меня. — Хорошо, если ты не будешь петь, назови мне свое имя.
Голос и глаза джентльмена были такими приятными, что я умудрилась пробормотать:
— Элис Хоффман.
Он выглядел удивленным и сказал мне, что довольно хорошо знает моего отца, но никогда не предполагал, что у него есть такая маленькая девочка, как я. А потом он посадил меня к себе на колени, поцеловал в щеку и показал мне свои часы; завоевав таким образом мое доверие нежными словами, он убедил меня спеть ему. Он слушал очень внимательно, а когда я закончила, попросил повторить. Мое детское тщеславие впервые было удовлетворено, и я спел одну из самых блестящих пьес моего отца.
— Спасибо, Элис, — сказал он в конце моего второго выступления. — Ты хороший ребенок. Я тоже спою тебе песню.
Лицо джентльмена тотчас же приняло самое комичное выражение, какое я когда-либо видела, он положил руки на колени и начал петь. Сейчас я не могу вспомнить ни слов, ни мелодии, но я помню, как прыгала и танцевала в экстазе веселья. Выражение его лица постоянно менялось, его губы, казалось, растягивались от уха до уха, а слова звучали так, словно он одновременно говорил на дюжине языков.
В самый разгар веселья дверь внезапно открылась, и вошел мой отец. Незнакомец вздрогнул, и на его лицо мгновенно вернулось прежнее добродушное спокойствие. Мой смех оборвался. Удивленный отец выглядел суровым; он покраснел и поклонился с некоторой формальностью.
— Вы, конечно, удивлены, видя меня здесь, Хоффман, — сказал посетитель, — но дело в том, что я пришел поговорить с Соломоном по поводу некоторых дел, и, услышав голос вашей девочки наверху, поднялся, чтобы послушать ее.
— Мы живем бедно, мистер Гримальди, — с достоинством произнес мой отец.
— Бедно, с этим маленьким сокровищем! — воскликнул мистер Гримальди, беря меня за руку. — Я бы считал, что мой дом богат, если бы я владел им! Какой великолепный голос у этого ребенка!
— Вот как! — сказал мой отец с холодным удивлением во взгляде. — Я никогда не слышал, чтобы она спела хотя бы одну-единственную ноту!
Незнакомый джентльмен присвистнул, уставился на меня, а затем принялся переводить взгляд с лица моего отца на мое со странным выражением недоумения.
Мой отец повернулся ко мне:
— Ты умеешь петь, Элис? — спросил он резким тоном.
Я запнулась, и опустил глаза, но наш посетитель ответил за меня.
— Пой, — приказал мой отец.
Я чувствовала, что не могу произнести ни слова, даже если бы моей жизни угрожала опасность; но джентльмен, увидев мое смущение, любезно прошептал мне на ухо несколько слов похвалы и ободрения. Я начала песню, которую пела в последний раз, но, увы! На четвертом или пятом такте голос и память отказали мне. Я задрожала, остановилась и разразилась бурными слезами.