Мистер убийца
Шрифт:
– Лекарство?
– Жизнь так непредсказуема, случается всякое, и часто не понимаешь, почему все это происходит с тобой. Иногда жизнь становится похожа на сумасшедший дом. А чтение, рассказы вносят в жизнь покой, упорядочивают ее. У рассказов есть начало, середина и конец. И когда история кончается, она оставляет след. Бог мой, может, это не очень заметный след, может, рассказ был бесхитростным и даже наивным, но все равно след остается. И это вселяет в нас надежду, как лекарство.
– Лекарство надежды, – задумчиво произнесла Пейдж.
– Может,
– Нет, это не так.
– Я знаю, что почти по уши в дерьме, может, чуть меньше. – Она улыбнулась и ласково сжала его руку.
– Я не знаю, – снова заговорил он, – но думаю, если бы с другой планеты проводили исследования Земли, то они обнаружили бы, что люди, читающие книги, не так остро страдают от депрессий, реже кончают жизнь самоубийством и чувствуют себя более уверенными. Но не всякие книги. Не те книги, где люди – мусор, жизнь – отвратна, а Бога – нет. В таких книгах одна модная чепуха.
– Доктор Марти Стиллуотер, распространитель лекарства надежды.
– Все-таки ты думаешь, что из меня лезет всякая дурь.
– Нет, малыш, нет, – ответила она. – Я думаю, что ты замечательный.
– Я себя таким не считаю. Это ты замечательная. А я просто писатель-неврастеник. По натуре все писатели слишком самодовольные, эгоистичные, не уверенные в себе люди, и в то же самое время они слишком заняты собой. Что тут замечательного?
– Ты вовсе не неврастеник и не самодовольный и эгоистичный, а вполне уверенный в себе человек.
– Твои слова лишь подтверждают то, что ты все эти годы не слушала меня.
– О'кей. Я согласна на неврастеника.
– Спасибо тебе, дорогая, – ответил он. – Приятно сознавать, что к тебе прислушивались хоть иногда.
– Но я все равно считаю, что ты замечательный. Замечательный писатель-неврастеник. Я тоже хотела бы стать замечательной писательницей-неврастеничкой. Хочу тоже распространять лекарство надежды.
– Типун тебе на язык.
– Я действительно имею в виду то, что говорю, – сказала она.
– Может быть, ты можешь жить с писателем, но я не уверен, что у меня достаточно крепкий желудок, чтобы жить с писательницей.
Она повернулась на правый бок, к нему лицом, а он повернулся на левый. Таким образом они смогли поцеловаться. Это были нежные поцелуи. Ласковые. Некоторое время они просто лежали, обнявшись и прислушиваясь к шуму прибоя.
Не договариваясь заранее, они оба решили не обсуждать ни свои тревоги, ни то, что им предстоит сделать утром. Иногда простое прикосновение, поцелуй или чувство близости другого говорили и значили больше, чем заранее обдуманные советы и умные решения.
Объятое ночью, огромное сердце океана медленно и ритмично билось. С точки зрения человека, прибой был вечной категорией, а с Божественной – преходящей.
Уже подсознательно Пейдж с удивлением отметила, что засыпает. Но тревога, как резкие взмахи крыльев у птицы, пронзила ее. Что будет, если она уснет и, значит, станет беспомощной, здесь,
Дыхание моря убаюкало ее, унесло на волнах памяти в детство, где она прижималась одним ухом к груди своей мамы и прислушивалась, надеясь услышать шепот любви где-то между мерным биением ее сердца.
Все еще с наушниками на голове, Дрю Ослетт проснулся, чтобы снова окунуться в пулеметный стрекот, взрывы, визги и музыку, которая была такой оглушительной и пронзительной, что вполне могла прогреметь по воле Божьей в Судный день. На телевизионном экране Гловер и Гибсон продолжали бегать, драться, прыгать, стрелять, увертываться от ударов, крутиться и преодолевать горящие здания в завораживающем танце смерти и насилия.
Улыбаясь и позевывая, Ослетт взглянул на часы и обнаружил, что проспал два с половиной часа. Вероятно, после того как фильм закончился, стюардесса, видя как успокаивающе он на него действовал, перемотала пленку и пустила его еще раз.
Они должны были скоро прилететь, до аэропорта Джона Уэйна в округе Орандж лететь оставалось меньше часа. Сняв наушники, он поднялся и прошел вперед, чтобы рассказать Клокеру о том, что узнал, когда разговаривал по телефону с Нью-Йорком.
Клокер спал, сидя в кресле. Он был без своего пиджака из твида с кожаными нашлепками на рукавах лацканах, но в коричневой шляпе с круглой плоской тульей, загнутыми полями и с маленькими черными с коричневыми утиными перышками. Он не храпел, но рот у него был открыт и из него текла слюна, отчего подбородок отвратительно блестел.
Иногда Ослетту казалось, что "Система" сыграла над ним плохую шутку, дав ему такого напарника, как Карл Клокер.
Его собственный отец был не последним человеком в "Системе", и Ослетт подозревал, не подсунул ли тот ему эту абсурдную фигуру в лице Клокера, чтобы таким образом унизить его. Он презирал своего отца и знал, что это взаимно. Но в конце концов он все-таки решил, что не прав. Трудно было поверить, чтобы старик при всей своей глубокой и яростной ненависти стал играть в такие игры, – в основном потому, что, поступив так, он выставил бы на посмешище имя Ослеттов. А защита чести и целостности семейного имени всегда преобладала над личными чувствами членов этого семейства и их желанием поквитаться между собой.
В семье Ослеттов некоторые уроки усваивались настолько рано, что Дрю был почти уверен, что уже родился с глубоким осознанием ценности имени Ослеттов. Ничто – даже большое состояние – не имело значения, кроме хорошего имени, переходившего от поколения к поколению. От хорошего имени исходило столько же власти, сколько от огромного состояния, потому что и политикам, и судьям легче было принять чемодан с деньгами как взятку, когда она исходила от людей, чья родословная имела сенаторов, государственных мужей и меценатов с громкими именами.