Митя
Шрифт:
Спрыгнув с кровати, я поплелся на кухню, где уже во всю расходился запах еды. Маменька всегда стряпала по утрам нам завтрак, и чаще всего это были пышки на кислом молоке или блины со сметаной. Отец уже уехал на работу – он вставал ни свет ни заря.
– Ма, ты слышала, Грей ночью лаял?
– Ешь давай, остынет, – ловко переворачивая поджаристые лепешки ответила она.
– Ну, мам?
– Не знаю, сынок. Потеплело, молодые женихаются и бродят по улицам, вот Грей и рвал цепь полночи.
– Может, Васька бегал? – заранее зная ответ, спросил я.
– Черт их знает! Васька не Васька – всё одно. Ночью спать надо, а не шастать где
Маменька моя, к слову, дело говорила. Она была женщиной строгой, но доброй. Длинные кудрявые волосы и белоснежная кожа, похожая на негашеную известь, выдавала в ней горожанку, и отец подшучивал, называя ее «царицей византийской» и «дамочкой голубых кровей». Это было отчасти правдой: они с отцом поженились, когда ее направили в нашу деревенскую школу по распределению учить детей из самого Ленинграда, города на реке побольше нашей Парчумки, может быть даже в два раза.
Привычно перепрыгнув через две ступени крыльца, босиком по прохладному дощатому тротуару ограды, я побежал к Грею. Каждый мой день начинался с этого. Обычно он выбегал навстречу и ластился, будто рассказывая, что снилось, но сегодня сидел в будке, которая спасала его от надоедливых мух. Сунув руку, я пытался нащупать ошейник – Грей вертел мордой, явно не желая сдаваться и выходить.
– Иди сюда, рожа моя, – приговаривал я, обеими ногами упираясь в нижнюю доску его уютного жилища.
Мы с отцом вместе строили эту будку, когда щенку не было еще и полугода. Батя строгал рубанком доски, я – выпрямлял старые ржавые гвозди, добытые мною же при разборке старого сеновала годом ранее. В деревне новые гвозди шли только на очень важное дело – новый табурет, или создание другой домашней утвари.
Грей лениво потянулся и выпрыгнул из конуры. Цепь, словно полоз, заструилась за ним, попутно, как пушинку, переворачивая миску с водой, которая тут же нашла выход в щелях между досками и исчезла, оставив сырое темное пятно.
– Кто нам ночью спать не давал, Шаромыга?! Смотри мне в глаза! – крепко ухватив своего друга за морду, я пародировал отца.
Он положил свои огромные лапы мне на плечи, высунул язык. Потом поджал хвост, опустился на землю и повалился на бок, на котором зияла алая полоса, по форме похожая на лезвие моей литовки – косы самого маленького номера.
«Пресвятая дева Мария», – сказала бы маменька, увидев такое.
Исследовав забор, я увидел торчавший со стороны улицы ржавый гвоздь, обвитый густой черной шерстью. Наверное, Грей напоролся на него, когда пытался перепрыгнуть через забор.
– Ничего, до свадьбы заживет! – повторяя слова отца, который вытаскивал у меня из ноги занозу размером с путьную цыганскую иглу. – Но на рыбалку я пойду без тебя. Не скули.
Мужики рыбачили в основном на реке, быстрое течение которой не давало воде потеплеть даже в самые жаркие дни. В ходу были сети, в которые попадалась сорога с окунем, ставни на весельных лодках на щуку, и донки на налима.
На Пихтоварке – озере, размером с пару школьных стадионов, на котором раньше рабочие добывали пихтовое масло в промышленных масштабах – рыбачили, как говорил Гера, шпингалеты вроде меня, у кого лодок еще не было, а из снастей в основном то, что выбрасывали мужики – куски рваных сетей, не годных в починку, спутанная в бороду леска разных толщин и огрызки свинцовых грузил. Но и это добро среди местных ребятишек было в цене, за которое нередко шли горячие споры и разбирательства.
На
В нескольких километрах от озера было еще одно, поменьше. Местные называли его болотом из-за обилия камышей, плавучих кочек и трясины. На болоте тоже водилась рыба. Гера рассказывал, что по осени брал там щуку с полпуда на острогу, но батя мой говорил, что он брешет, и не было там таких щук в помине. Рядом на лугах, где сочной зеленой траве не было видно ни конца ни края, пасли скотину.
Гера работал на водокачке на центральной улице возле школы, в ней и жил. Невысокого роста, с вечно растрепанными с проседью волосами, в тельняшке, усеянной мелкими дырками от табачных искр, прихрамывая на левую ногу, он шустро шлепал по делам, которых у него всегда было невпроворот. Я мог узнать звук этой походки даже в кромешной темноте. На вопрос, сколько ему лет, он начинал искать по карманам кисет с табаком, потом смотреть куда-то вдаль, хмурить седые как печная зола брови, что-то про себя бормотать, делая вид что считает, и отвечал: «От Рождества Христова».
Не было у него ни семьи, ни детей, и никто толком не знал, откуда и когда появился Гера в деревне. О своей прошлой жизни он ни с кем не заговаривал даже под мухой. А это дело он любил страстно, даже больше, чем свою водокачку. Выпьет, бормочет себе что-то под нос, и работа у него кипит и все ладится – дрова, как по приказу, строятся в ровную поленницу, вода, будто сама, к нему в ведра спешит. А печку, так как Гера, никто во всей округе лучше не сложит. Мог и с малыми посидеть, лишь бы работа была. Все делал за еду да самогонку, настырно отказываясь от денег. «Деньги, – любил он повторять, – вас только портют».
Батя в шутку называл его Шлеп-нога, постоянно напоминая мне о том, чтобы сам я так не говорил. Но Гера не обижался, отвечая: «Ты, Егор, мне лучше табака дай на сушку, неурожай нынче. Махорка, она ведь тепло любит, а где нынче это тепло? Прокляли нас что ли по этому году? Заливает так, что сапоги в пору новые мастрячить, да с бубнами в поле выходить».
Он помогал нам в основном на сенокосе летом, где несмотря на почтенный возраст, мог дать фору любому деревенскому. Дернет стопочку, зажмурится, прижмет рукав к носу и говорит: «Хорошо пошла, как детки в школу».
Потом резко вскакивал, поправлял на лбу волосы, хватал девятку (коса девятого номера, с самым длинным клинком) и с остервенением бросался в бой с зеленью. Со стороны даже казалось, что она ему что-то худое сделала, так он ее выбивал.
Глава 2.
Наваждение
Десятый июль моей жизни пришел в деревню таким, каким его все ждали: солнце палило нещадно. Отец очень радовался, потому что переживал, что сено, которое мы собрали, плохо высыхает и может начать гнить. Поспевала ягода. По улыбкам местной ребятни можно было легко определить, кто с какой улицы: у жителей Центральной щеки и зубы были вымазаны малиной, у обитателей Зеленой и Студенческой – черной смородиной, эти улицы были теневыми, и ягоды там было больше, чем где-либо. А вот на Школьной было меньше всего жилых домов, но там ничего и не росло, потому что, как говорил мой отец, земля там была паршивая. Оканчивалась улица домом Зои Афанасьевны Новосёловой.