Митюкова и Сидоров
Шрифт:
А на третий день от Митюковой пришла почта по Интернету. Оказывается, она уезжала на выходные на дачу, о чем извещала Сидорова, но письмо по ошибке попало челу Сидорова. Чел пытался расшифровать эти таинственные закорючки, разные хитроумные способы применял. Форматы. Кодировки. Да все бесполезно, только какая-то кошачья морда на кра-атенькое мгновение помстилась Сидорову-старшему. "Чего это мне китайцы писать стали", — удивился наконец чел и удалил письмо. Так что Митюкова сама волновалась, что Сидоров на письма не отвечает, и по приезде сразу ему написала. "Не грустите, милый друг, — ободряла
Теперь, когда чувства Сидорова выдержали проверку столь длительной, затяжной, бесконечной разлукой в три дня, а Митюкова была так благосклонна, растаяли последние сомнения. Сидоров завопил на весь Интернет — завопил, конечно, в письменной виде: "Митюкова! Куда ты потерялась? Я люблю Вас!"
Не дожидаясь ответа Сидоров пулей полетел к заветному клену. Была ночь. Дул ветер. Сильный ветер. Не то что ветви, а самый ствол ходуном ходил. Но мог ли Сидоров сидеть у подъезда и ждать, когда кто-то откроет дверь? Нет, Митюкова, не мог! Он вскарабкался на самую верхушку, откуда — если очень повезет — можно было перемахнуть прямо на крышу, минуя форточку Фельдмана. И Сидорову повезло — неистовый порыв ветра так качнул ветку, что придал прыжку Сидорова утроенную силу и дальность. А иначе бы он мог не допрыгнуть, упасть и покалечиться, а то и разбиться насмерть. И Митюкова бы о нем плакала.
Но Сидоров допрыгнул. Он звал у окошечка на чердаке, и ему откликнулись.
— Митюкова, — почти что шепотом простонал Сидоров, потому что голос едва повиновался, сердце так и колотилось, голова плыла, — Митюкова, ответь мне, я же тебя люблю!..
— Васенька… — послышалось в ответ смущенное мурлыканье Митюковой, — Васенька…
Не буду далее пересказывать историческую беседу Митюковой и Сидорова. Это разговор очень интимный, сокровенный, не для чужих ушей, а к тому же, он мало чем отличается от всякой любовной чепухи, что всегда произносится в таких случаях. Узнать, в чем она состоит, проще простого — влюбляйтесь, трепетно пережидайте разлуку, а потом бегом марш по клену на чердак и объясняйтесь со своей Митюковой — уверяю вас, будет практически то же самое. И даже теоретически, согласно правил любовной науки. Я же, согласно правил хорошего тона, в этот момент скромно закрыл уши и деликатно отвернулся, поэтому все равно не знаю, о чем там толковали Митюкова и Сидоров. В двух словах, она обещала ему свидание.
Однако все дело усложняла неожиданная заковыка — скорым это свидание не получалось. Вот ведь какая незадача — через двор от Митюковой Сидоров жил, а выбраться ей к нему было немногим легче, чем к тому заграничному поклоннику.
— Но, Митюкова, — взвыл Сидоров, — я же ведь могу сам к тебе выбраться! Второй подъезд, квартира семнадцать! Давай, я хоть утром сегодня, хоть вечером!
— Ой, Васечка, нет, нет! — перепугалась Митюкова. — Понимаешь, я не так свободна, как ты. У нас дома…
Дома у Митюковой была сложная многолюдная обстановка — такса Сима, ризеншнауцер Римма, а еще маленькая чела, дочь большой, а еще проживала домработница, а главное — сама чела Митюкова. Дама это была, как вы понимаете, самых суровых взыскательных понятий в части знакомств и незваных гостей без хорошей родословной. В общем, влюбленное уединение в
— Васечка, ты подождешь до следущих выходных? — нежно и виновато спрашивала Митюкова.
— Ну, всю жизнь ждал, так уж до следующих выходных-то подожду, — басом, для солидности, отвечал Сидоров.
А тем временем Митюкова и Сидоров могли наслаждаться общением друг с другом, чем они и заполняли досуг.
— Я, Василий, очень не люблю, когда врут и обманывают, — делилась Митюкова. — Вот наша Сима. Представь, угощаюсь я сладкой творожной массой в маленькой баночке. А эта Сима прибежала и наврала, что меня срочно зовут к телефону. Когда я вернулась, Сима уже долизывала мою баночку. Совершенно собачье воспитание и негигиенично.
— Митюкова, как я тебя понимаю! — сочувствовал Сидоров. — Я тоже во всем держусь правил чести. К примеру, ест мой чел булку с молоком. Конечно, я мог бы сделать вид, что мне это ни капельки не интересно. Но к чему это лицемерие, если на самом деле я жду положенной мне доли. Зачем же, спрашивается, обманывать? Поэтому я всегда прямо выражаю свое мнение, сажусь напротив чела и смотрю на него честными глазами.
Митюкова почему-то смеялась. А вот стишок про шустрого котишку она раскритиковала.
— Во-первых, Сидоров, — бойко наставляла Митюкова в высокой науке стихосложения, — почему котишкО? Ты что — средний род?
— Нет, нет! — пугался Сидоров. — Я мужской! мужской род, Митюкова!
— Значит, и в стихотворении должен быть мужской. Мало нам всяких… мр-р… Арнольдов… И что это значит — ухо лапой чешет? Все кошки так делают. Никакой тут заслуги нет, и вообще, Сидоров, это не передает твою индивидуальность.
— Ну, Митюкова. Это ж стихи. Поэзия, — защищался Сидоров, а приводил он слова чела, которыми тот отражал нападки на свои творения. — Она ж пишется по особым законам.
Митюкова фыркала.
— Ой уж, по особым. Ты лучше скажи — почему вы, коты, все время деретесь? Тоже по законам поэзии?
Говоря откровенно, Сидоров и сам не всегда понимал, из-за чего приключаются иные стычки. Эту же тему он как-то обсуждал с Фельдманом и доверительно ему признавался:
— Ты знаешь, Фельдман, с одной стороны, я против Жиганова-младшего или Нечитайлова ничего не имею. Идет, скажем, Нечитайлов по моему двору к себе во двор — ну и пусть себе идет. Но меня возмущает сам факт.
В чем состоит этот возмутительный факт, Сидоров объяснить не мог, но что он его возмущал, это было совершенной истиной. Но само собой, Митюковой Василий изложил все иначе, галантно:
— Ну, как же, Митюкова, что за странный вопрос. Коты всегда дерутся во имя прекрасного пола. Какой в этом секрет.
— Но вы же деретесь, когда и кошек рядом нет, скажешь — неправда? — приставала Митюкова, почему-то живо интересуясь этим предметом. — Скажешь, тоже из-за дам? Хотя… Моя подруга Миколакис, она такая своеобразная, гречанка, она тоже считает, будто в это время мысленному взору котов предстает идеал Прекрасной Кошки и вдохновляет их на поединок. Неужели у вас так все романтично, а, Сидоров?