Мизери

Кинг Стивен

Миссис Сомс опрометью бросилась с кладбища, добежала до главной улицы Сторпинга – одолев бегом примерно милю с четвертью – и рассказала об увиденном парикмахеру, который одновременно исполнял обязанности местного констебля, после чего упала в обморок. В тот же день она слегла и не поднималась с постели почти месяц. И никто из жителей деревни не

упрекнул ее в притворстве.

Естественно, тело несчастной мисс Ивлин– Хайд было извлечено из могилы. Подъезжая вместе с Джеффри Оллибертоном к англиканскому кладбищу, миссис Рэмедж корила себя за то, что в свое время наслушалась рассказов об эксгумации – слишком они были страшными.

Доктор Биллфорд, потрясенный до глубины души, констатировал каталепсию. По всей видимости, бедная девушка впала в некий транс, подобный тому, какой могут произвольно вызывать у себя индийские факиры, чтобы затем лежать по нескольку суток под землей или втыкать в тело иглы. Транс мисс Ивлин– Хайд продолжался от сорока восьми до шестидесяти часов, во всяком случае, достаточно долго, так как очнулась она не на лужайке, где собирала цветы, а под слоем земли в гробу.

Девушка эта отчаянно сражалась за жизнь, и миссис Рэмедж подумала, входя на кладбище, окутанное легким облаком тумана, в котором покосившиеся надгробия казались торчащими из моря утесами, что запредельное мужество несчастной вместо почтения вызывает лишь еще больший ужас.

Та девушка была помолвлена. В ее левой руке – из-под свежевскопанной земли на кладбище выбралась правая – было зажато обручальное кольцо с алмазом. Этим кольцом она вспорола атласную обивку гроба, и одному Богу известно, сколько часов ей понадобилось на то, чтобы процарапать кольцом деревянную крышку. После этого она, по всей вероятности, продолжала резать кольцом стенки гроба, а правую руку пыталась выпростать на поверхность. Усилий оказалось недостаточно, воздуха не хватало. Когда девушку вытащили из могилы, лицо ее было темно-багровым, а налившиеся кровью выпученные глаза хранили выражение предельного ужаса.

Часы на колокольне пробили двеанадцать; в этот час, как миссис Рэмедж

слышала когда-то от матери, приоткрывается дверь между жизнью и смертью и мертвые могут возвращаться. С каждым шагом ее панический страх не убывал, а, наоборот, увеличивался, и она с огромным трудом заставила себя не закричать и не убежать прочь; она понимала, что если сейчас побежит, то будет бежать не останавливаясь, пока не рухнет замертво.

Дура, трусливая дура! – выругала она себя и добавила: Дура, трусиха, эгоистка! Не о страхах своих ты должна сейчас думать, а о Господине! О, Господин. Если только возможно, чтобы Госпожа…

Ох нет же; даже думать о таких вещах – безумие. Слишком поздно, поздно, поздно.

Джеффри подвел ее к могиле Мизери, и оба они замерли как загипнотизированные. На камне было написано: ЛЕДИ КОЛТОРП. Дальше шли даты рождения и смерти и еще всего лишь три слова: ЕЕ ВСЕ ЛЮБИЛИ.

Миссис Рэмедж как будто очнулась после глубокого обморока. Она посмотрела на Джеффри и сказала:

– Вы не принесли лопаты.

– Да. Еще рано, – ответил он, распростерся на земле и приник к ней ухом.

на могиле между развороченных лопатами комьев уже начинали пробиваться первые ростки молодой травы.

Миссис Рэмедж держала в руке фонарь, и сначала при его свете увидела на лице Джеффри то же выражение, что и в минуту его появления на пороге ее дома, – выражение смертельного ужаса. Но затем его выражение стало меняться – к ужасу начала примешиваться едва ли не безумная надежда.

Он взглянул вверх, на миссис Рэмедж. Глаза его были выпучены, губы шевелились.

– Я верю: она жива, – едва слышно прошептал он. – О, миссис Рэмедж…

Внезапно он перевернулся на живот и закричал прямо в землю – при иных обстоятельствах это было бы смешно: