Мизери
Шрифт:
— Странные нынче матери. Не моргнув глазом, отдают детей за океан, к мачехам под крыло…
— Ну, не навек же! Очень может быть, Светина мать рассчитывает тоже перебраться в Америку. Дочь «зацепится», потом мать «перетащит». Есть еще бабка… Бабка за мамку, мамка за дочку…
— Дочка за папку… Не наше дело, Светочка.
— Не наше дело, Самуил Аронович… Но… Видите? Я… Вмешалась. Сама не знаю, как посмела. Я ведь никогда — в жизни — ничего не могла посметь, верите ли? Ах, Самуил Аронович, если б вы знали, как я никогда в жизни ничего не могла посметь, и тут — вдруг… Вы понимаете? Эта пьеса… Света так увлеклась…
Светлана Петровна
— Я ужасно боюсь, что он явится сюда и сорвет нам спектакль. Ужасно боюсь. Пойдемте в зал, Самуил Аронович.
Света поправила прическу, посмотревшись в оконное стекло, и пошла к двери.
— Постойте! — удержал ее историк. — Успокойтесь сначала. На вас лица нет. Что вы, в самом деле! Подумаешь, какое событие — опоздали на собеседование! Побеседуют еще, набеседуются…
— Маленькая подробность. Они идут по звонку.
— В каком смысле? То есть я понимаю, разумеется, что положение шаткое, но чего опасается Тищенко более всего? Ему же не обязательно объявляться американским нелегалом. Кто проверит? Органы пока что, если я не пропустил последних новостей, работают не на Соединенные Штаты. Что такого, если нормальный русский отец отправляет к друзьям на каникулы обыкновенную русскую дочь…
— Тем не менее по звонку, и никак иначе. Не позднее пяти. Сколько на ваших часах, Самуил Аронович?
— Четверть шестого.
— Ну вот. Свершилось. Пойдемте в зал. Я абсолютно спокойна, честное слово!
— Вот и хорошо. В конце концов, вы ни в чем не можете упрекнуть себя. Девочка сама убежала. Она уже в том возрасте, когда выбирают.
— Как хорошо вы это сказали! А что касается моей вины… Между прочим, да будет вам известно, что это я послала Славу за Светой.
— Но вы же не знали!..
— Если бы знала… Знаете что! Хотите, я скажу вам первое за всю мою жизнь громкое слово?
— Если вам это поможет.
— Я ненавижу мистера Тищенко. Я готова выцарапать ему глаза. Я его ненавижу. Понимаете, Самуил Аронович? Вам знакома ненависть? Вы знаете, что это такое?
Самуил Аронович обеспокоился. В голосе этой милой усталой учительницы послышались истерические нотки. Он должен был прекратить разговор, зашедший в тупик. Но учительница не отрываясь, жадно смотрела ему в лицо. Надо было ответить ей. Самуил Аронович немножко задумался, потом взял ее за руку и, пожав (хотел поцеловать, но не решился), отпустил.
— Это забывается, душа моя. Поверьте мне. Я всего лишь старый русский еврей, не очень умный и слишком русский, но — поверьте мне! — ненависть забывается. Ее нет, в сущности, нашей ненависти. Она поддельна. Она не наша. Помнится одна любовь. Только любовь существует. Другого нет.
— Любви мало, милый, милый Самуил Аронович! — очень серьезно выговорила Света, кажется, забыв наконец о своем страхе перед Тищенко. — Любовь — это слишком ничтожно. Понимаете…
— Вы ошибаетесь, ангел мой. Любовь — все. Она жизнь. Пойдемте в зал, Светочка!
Он потянул ее за руку. Света пошла за ним, спотыкаясь. Жестокая грусть навалилась на нее непомерной ношей. Свете хотелось ответить Самуилу Ароновичу, возразить ему, ведь он был неправ, утешая ее, — о, она понимала, что он сказал так только потому, что хотел утешить ее, — на самом же деле все не так, все сложнее… «Нет, — прошептала Света тихо, чтобы никто не услышал. — Не может быть. Я не верю. Это было
Когда они вошли в зал, действие пьесы подходило к сцене братания. Дети играли отлично, только слишком кричали. Светлана Петровна и Самуил Аронович встали у двери и превратились в зрителей. «Переводить вам?» — спросила учительница английского. В голосе ее стояли слезы. Она никогда не могла без слез смотреть эту сцену: как Письман несется по кругу, задевая лица девочек тряпичным факелом, а Света приближается к ним издалека: медленно, шажок за шажком… поступью гордой, но осторожной — с оглядкой через плечо — на груду изломанных крыльев, под которой, обхватив руками безумную голову, спит поверженный, но еще не сдавшийся, бунтующий и опасный Демон — Дэвид, бескрылый Дух, единственный взрослый на всей этой квадратной планете, куда прикованы взгляды Вселенной, лишенной права говорить.
— Молчите! — сказал историк. — Мне все понятно. Прекрасная пьеса!
— Нехорошо опаздывать, — прошептал Сережа, подкравшись сзади к Светлане Петровне.
Света вздрогнула и вцепилась обеими руками в его рукав.
— После спектакля — сразу домой, Светочка? — спросил он равнодушно, предвидя ответ. — Или ожидается банкет?..
— Не мешайте, Сережа! — шикнула Света. — Конечно, банкет! Прасковья Степа…
Светлана Петровна запнулась и охнула. Царевна, неловко шагнув, наступила на подол своего сарафана и чуть не упала в тот самый момент, как Маленький Шотландец бросил ей разгоревшийся факел через головы честного народа. «Уронит!» — Светлана Петровна зажмурилась…
Однако все обошлось. Все обошлось прекрасно — прекраснее, чем когда бы то ни было, прекрасно без единого изъяна. Костер пылал, разгораясь. Нитки, протянутые от лоскутов его подвижного пламени к пальцам детей, были совершенно незаметны. В зале зааплодировали. Захлопали и Самуил Аронович с Сережей. Спектакль, миновав перевал, двинулся к финалу. Оставалось не больше получаса игры.
— После спектакля, — шепнула Света Самуилу Ароновичу, — Прасковья Сте… — и замолчала, прикусив язык.
Кто–то обутый в подкованные железом ботинки, прострочив ее шепот торопливыми шагами, занес, как топор над головой, над всем неведающим, но предчувствующим покоем последнего мига Светиной радости враждебное, звучное, томительное, в затылок дыхание.
Она вздрогнула и сжала руку учителя физкультуры.
— Что? — удивился тот.
— Прошу прощения, — пробормотал вошедший, протискиваясь между Светой и историком.
Протиснувшись, он встал перед ними, загородив сцену. Света узнала голос. Обладатель его был высок и чрезвычайно худ. Она никогда бы не подумала, что голос такой густоты и пышности способен жить в столь тщедушном теле… На них шикнули. В зрительном зале, покоренном игрой детей, царила благоговейная тишина. На сцене шла немая пантомима. Два китайца яркими мячиками скакали кругом костра. Воссевшая на троне, восстановленная в правах и обязанностях своих Царевна улыбалась милостиво и восхищенно. Длинный худой человек, подоспевший к финалу, качнувшись, сделал шаг вперед по проходу. «Тищенко!» — упало камнем в груди у Светланы Петровны, и мысли ее заметались. Ей захотелось убежать и спрятаться, но вместо этого она подпихнула локтем Самуила Ароновича и громко, весело (как бы приветствуя долгожданного гостя) воскликнула: