Модельер
Шрифт:
Наконец, всё закончилось. Почти две недели спустя после того, как он начал снимать мерки, Влад купил краски по ткани и финальным штрихом нарисовал во всю спину одну из веток, такую, какой она была зимой — без листьев. Единственным листком здесь было платье — пыльное, не слишком-то аккуратное для творения природы, с уродливыми прожилками швов.
Уже вечером манекен занял почётное место посреди «прихожей», как называл Влад подвал, исключая, собственно, его коморку: в ней банально не было места.
«Когда-нибудь он наделает много шуму», — думал он не без злорадства. Хотя бы тогда, когда
Очень часто во время работы во рту и в ноздрях у Влада теперь стоял гнилостный запах разложения. Он участвовал в каких-то процессах, впитывался в слюну и будоражил поры языка, хотя разумом Влад понимал, что этот запах не может быть настоящим: настоящий выветрился уже через несколько часов после того, как унесли тело бродяжки. Кроме того, Влад купил ароматизатор воздуха с бьющим наповал цитрусовым ароматом и разбрызгал его буквально всюду.
Не очень-то помогло — источник запаха теперь был в голове.
— Освежитель рта тебе в помощь, — пошутил много позже по этому поводу Савелий.
За два дня, которые Влад пропустил по милости бродяжки, Виктор скрупулёзно кромсал его куцую зарплату. Вождь своего неподвижного, стоящего по вешалкам строем, племени, царственно заметил, что он, Влад, может шататься где хочет, но если у него есть хоть немного уважения к рукам старших, которые теперь делают двойную работу (как будто до того, как он сюда устроился работы было меньше!), он будет решать свои дела в нерабочее время.
* * *
На самом деле работы в мастерской было далеко не так много. А иногда не было и вовсе. Тогда Виктор засыпал в своём гамаке, и Влад, предусмотрительно вынув у него из рук трубку, поправив воротник рубашки или пиджака, отправлялся исследовать театр.
Его запомнили и без проблем позволяли присутствовать на представлениях (позади всегда находились свободные места) и на репетициях, где он был чуть ли не единственным человеком в зале.
Устроившись поудобнее и вытянув ноги в проход между сиденьями, Влад впитывал сюжет. Каких историй здесь только не было! Одни заставляли поверить, что добро и зло в мире чётко разграничены, другие — что не осталось давно уже ничего чистого, изначального, и что в одном человеке может быть равно много как добра, так и зла.
Когда Влад подружился с Савелием, тот, будучи родом откуда-то из дальних отсеков космического корабля под названием Россия, рассказывал, что у него на родине театров куда меньше.
— Там люди ценят точные вещи, — говорил он. — Они хотят увидеть ровно столько, на сколько заплатили денег, и ходят в кино. Если комедия не смешная, они и не смеются. Если драма не драматичная, они зевают и выходят из зала, чтобы в освободившееся время пробежаться по магазинам. В театре… кто знает, что может здесь случиться! Есть такое понятие, как двухсторонний контакт… ну, знаешь, связь между зрителем и актёром на сцене.
— О чём они думают? — спрашивал Влад, для которого необходимость абсолютно любого контакта немедленно ставилась под вопрос. Он действительно хотел бы знать, о чём думают эти люди. Для Савелия, который тогда знал
— Вот именно, — веско ответил он. — В кино актёр не может бросить в твою сторону косого взгляда. Но никто не сможет дать тебе столько эмоций, как хорошо поставленный спектакль. Даже не обсуждается!
Заключительную фразу собеседник произнёс с вызовом, и за неимением оппонентов и посчитав Влада себе союзником — хотя тот никак не выразил своего отношения, — окинул взглядом бутылки из-под молока, которые служили здесь, в вотчине Виктора, седалищами разномастным парикам, словно постаментами для титулованных пекинесов на собачьей выставке.
В Питере театров было море. Влад принимал это как данность, и позволил себе удивиться, только когда Савелий рассказал про житиё там, за КАДом. Имелись экспериментальные театры, большие и малые сцены, причём, у «сцены» зачастую даже не было своего здания; классические театры, похожие на старика-домоседа с добрыми глазами, а в фетровой шляпе у него — знакомые все имена: Гоголь, Чехов, Грин, Роджерс и Хаммерштайн… в послужном списке каждого актёра всего по одному пункту, зато стаж — до сорока лет. Афиши мокли под дождём и соревновались между собой яркостью красок и дизайнерскими решениями с ретивостью бульварных газетёнок — Влад и помыслить не мог, что где-то иначе.
Тем не менее пока он не вылетел из гнезда, в театре бывать почти не довелось. А здесь хорошо! Влад легко находил параллели с портновским делом. Будто ослепший на старости лет музыкант, тянущий руки в пустоту — и чувствующий пальцами знакомые клавиши. И там и там искусство начинается уже после того, как все действующие лица, все заинтересованные стороны могут с полным правом назвать себя профессионалами. В том числе, конечно, и зрители.
Самое важное открытие, которое Влад для себя сделал, наблюдая за сценой и кухней, на которой эта сцена готовится — что Виктор не полностью понимает вещи, за которыми ухаживает. Он прекрасный историк моды, хранитель вещей и традиций, но как костюмер он бы с треском провалился. Он боится своих подопечных, считая актёров ходячими манекенами и втайне подозревая, что именно костюм позволяет сделать актёру те или иные движения, принять нужные позы или даже верховодить над интонациями и убедительностью речей, сдавливая или ослабляя пресс на грудной клетке. Это неправда, — понимал Влад. Он считал, что наставнику нужно проявлять больше любопытства. Виктор же не верил в пытливость ума, считая, что ему, знающему человеку, не пристало попусту бередить себя таким нелепым и детским понятием, как любопытство.
— Я уже оброс вековой шерстью, — говорил он, когда Влад, не смея вечером сбежать на очередной сеанс приобщения к театру на четыре часа раньше, чем обычно уходил (официально он работал до шести, но на деле засиживался до девяти и более), звал его с собой. Поднимал краешки верхней губы и демонстрировал жёлтые резцы. — Не видишь, какие у меня бивни?
— Нет, — честно отвечал Влад.
— Значит, уже выпали, — говорил Виктор. — А всё от старости. Так что я, пожалуй, пропущу ход. Театра мне хватает и здесь. Не знаю, куда от него деваться. А ты иди, развлекайся. Надеюсь завтра увидеть тебя вовремя.